Глава I

Гото Предестинация

Юра Морозов бросил спортивную сумку на панцирную сетку кровати комнаты номер 214. Койка жалобно звякнула и просела. Он выпрямился, вытер пот со лба тыльной стороной ладони — длинные пальцы в чернильных пятнах — и оглядел комнату.

— Твою мать, — сказал он. — Клоповник.

Миша Искоркин стоял у окна, коренастый, с загаром, который не сходил даже в сентябре. Он засмеялся, и его смуглая шея напряглась.

— А ты хотел люкс?

— Я хотел нормальную комнату. Не эту... ночлежку.

Миша повернулся. Улыбка у него была натянутая — редкость для его подвижного, вечно улыбчивого лица.

— Ну, глянь, какие апартаменты, — он развёл руками. Два стола, два шатких стула, тумбочка на двоих.

— Главное, чтобы комендантша не дышала в затылок, — буркнул Юра. Он достал из рюкзака футболку — дешёвую, линялую — и повесил на спинку стула.

Миша уже пристраивал на тумбочку свой удлинитель. Короткие крепкие пальцы ловко распутывали провода.

— В нашем городке сейчас, небось, пыль столбом у автовокзала, — Миша кивнул на окно. — А мы здесь. В Воронеже.

Юра сел на край кровати. Сетка прогнулась. Он посмотрел на друга — тот горел, как лампочка, весь в движении, в желании вцепиться в новую жизнь. Сам Юра чувствовал только липкую усталость после пяти часов в электричке и глухую тревогу. Воронеж встретил их запахом выхлопа, жареных семечек и мокрого асфальта.

— Ладно, — сказал Юра. — Разберёмся.

Воронеж встретил их размахом. Пока они добирались до общежития, город проносился мимо калейдоскопом образов: проспект Революции, сияющий витринами и забитый молодёжью, где старинные здания соседствуют с современным ритмом.

В родном городе Юра и Миша сидели за одной партой с первого класса. Они сидели за одной партой с первого класса. Тогда Миша защитил Юру от задиры — и с тех пор всё вместе, либо никак. Когда пришли приказы о зачислении в ВГУ, даже не обсуждали: ехать вместе.

За дверью послышался смех других студентов, хлопанье дверей и звон посуды. Жизнь в большом городе, в «большом» университете официально началась.

***

Первые недели слиплись в один длинный день: общага — корпус — кофейня — магазин. Без выходных, без родительского контроля. Просто усталость и восторг пополам.

Но была и первая лекция на истфаке.

Аудитория пахла старой бумагой — густо, сладко, почти приторно. Юра вошёл, ссутулившись, вжав плечи, словно пытался стать незаметнее. Он сел за четвёртую парту, положил перед собой руки — бледные, с вечными чернилами под ногтями. Пальцы нервно теребили угол тетради.

Рядом шлёпнулся Миша. Парта скрипнула.

— Опять на конспектах спал? — шепнул Миша. Его смуглая кисть придвинула к Юре запасную ручку.

Юра дёрнул плечом — острым, обтянутым дешёвой тканью.

— Не лезь.

Миша только усмехнулся, откинулся на стуле и замер в той пружинистой неподвижности, какая бывает у людей, привыкших много двигаться. Тёмные волосы торчали в стороны, чёрные глаза блестели на профессора.

Профессор говорил что-то про историю, про то, что её надо передавать. Юра не слушал. Он смотрел на свои пальцы и на Мишину руку рядом — его собственная кожа казалась почти прозрачной, а Мишина, южная, с лёгким загаром. Рядом, как всегда. И до нелепости разные.

А после пар начиналась другая жизнь. Та, где история творилась здесь и сейчас. В один из дней, вечером они вышли к Адмиралтейской площади.

Воронеж ночью оказался другим: не грязным, не шумным, а каким-то сказочным. Огни горели, люди гуляли, а корабль «Гото Предестинация» стоял на воде — тёмный силуэт с подсветкой.

— Слышал, его Пётр строил, — сказал Юра. — «Предестинация» — предопределение.

— Там ресторан, идиот, — усмехнулся Миша.

— Я знаю. Но смотри: корабль сам себя освещает. Как будто плывёт в темноте и ему всё равно.

Миша посмотрел на Юру странно: не понял, но спорить не стал. Они купили по стаканчику дешёвого американо и пошли дальше, лавируя между толпами. Где-то играла музыка, пахло жареным мясом и прелой листвой.

— Представь, Юрка, — сказал Миша, — через пять лет мы будем тута, по этой улице идти, с дипломами. Не жизнь будет, а малина!

— Мне друг говорил, что Воронеж — страшное место, — перебил Юра. — А нас двое. Так уже не страшно.

Казалось, что впереди — бесконечное лето, даже если на календаре был сентябрь. Впереди были только открытия, только победы и только хорошее. Юра засыпал под негромкое сопение друга на соседней койке, чувствуя абсолютную уверенность: они на своём месте. И всё только начинается.

***

Октябрь в Воронеже выдался промозглым: ледяной ветер с водохранилища заставлял студентов плотнее кутаться в шарфы, а по вечерам единственным спасением становились тесные, натопленные комнаты общежития.

В 215-й — аккурат через стенку от комнаты Юры и Миши — сегодня было не протолкнуться. Вася с четвёртого курса отмечал день рождения, и по такому случаю в комнату набилось пол-этажа. На столе среди гор голых костей от курицы-гриль и россыпи чипсов сиротливо ютились пустые бутылки из-под дешёвого лагера. В воздухе стоял густой замес из ароматов девичьих духов, мужского дезодоранта и лёгкого хмельного духа.

Юра, высокий и нескладный, примостился на краю чьей-то кровати, стараясь не задевать локтями девчонок с филфака. Миша же, напротив, чувствовал себя как рыба в воде: он уже успел со всеми перезнакомиться и теперь азартно поддакивал общему гулу голосов.

— Тише вы! — вдруг громко прошептал Серёжа из 209-й.

Серёжа был третьекурсником, парнем с бледным лицом и вечно прищуренными глазами, который всегда знал чуть больше, чем положено. Когда он заговорил, смех в комнате приутих. Даже свет люстры, засиженной мухами, как будто стал тусклее.

— Вы думаете, это просто байки? — Серёжа обвёл компанию взглядом, остановившись на Юре. — Пару лет назад в нашем блоке жил парень. Тихий такой, ботан, с истфака, кстати.

Миша толкнул Юру локтем, подмигнув, но Юра только повёл плечом, не сводя глаз с рассказчика.

— Так вот, — продолжал Серёжа, понизив голос до хриплого шёпота. — Стал он сохнуть. Буквально за неделю превратился в тень. Глаза ввалились, кожа серая, руки трясутся. Друзья спрашивают: «Ты спишь вообще?». А он только улыбается как блаженный и говорит, что к нему по ночам девчонка приходит. Красивая — слов нет. Волосы тёмные, пахнет лилиями и... могильным холодом.

Одна из первокурсниц в углу вскрикнула и прижалась к подруге.

— Говорил, она заходит через закрытую дверь, садится на край кровати и просто смотрит. А потом ложится рядом. И с каждой ночью он становился всё слабее, будто она из него жизнь по капле выпивала. Инкуб, ребят, только в юбке. Суккуб по-нашему, но он называл её «своим инкубом», бредил уже. В один октябрьский вечер, такой же как сегодня, его сосед ушёл в магазин на пять минут. Вернулся — комната пуста. Окно закрыто изнутри, вещи на месте, телефон на зарядке. А пацана нет. И больше его никто никогда не видел.

Серёжа замолчал, многозначительно отхлебнув из стакана. В 215-й комнате повисла тяжёлая, липкая тишина. Только за окном завывал ветер, бросая в стекло горсть сухого песка.

— Брось ты, Серёж, — нарушил молчание Миша, хотя по его смуглому лицу было видно, что история проняла и его. — Просто перевёлся пацан или в академ ушёл. Хватит жути нагонять, у Васи праздник всё-таки!

— Может быть, — улыбнулся Серёжа. И вдруг уставился прямо на Юру. — А знаешь, в какой комнате тот парень жил?

Юра похолодел. Серёжа продолжил:

— В двести четырнадцатой.