Глава 11. Осуждение в стразах

— Простите, что прервала, — произнесла Элеонор с лёгкой усмешкой. — Вы так увлеклись друг другом, что я уже начала чувствовать себя лишней.

Слова были шутливыми, но в интонации скользнуло что-то слишком тонкое, чтобы это можно было принять за шутку целиком.

Элио выпрямился.

— Мы просто разговаривали.

— Я вижу, — отозвалась Элеонор. — И, кажется, вполне неплохо.

Она перевела взгляд на его лицо, внимательнее разглядывая, задержалась на бледной коже, на мешках под глазами, на сгибе локтя, скользя вдоль руки, будто пытаясь просканировать её сквозь слои одежды.

— Ты хорошо себя чувствуешь? — вдруг спросила она. — У тебя немного усталый вид.

— Всё в порядке.

— Правда?

Она наклонила голову вбок, словно пытаясь придать своему облику нотки жалости и искреннее, глубокое сопереживание.

— Просто я подумала... для тебя, наверное, и так всё это до сих пор непросто.

Элио мгновенно насторожился. Что-то было не так.

Он почувствовал, как меняется воздух. Как свет в их маленьком пространстве немного померк.

— Что именно? — спросил он, стараясь держать привычный ровный тон.

Элеонор легко повела плечом, будто вопрос был самым невинным на свете.

— Ну... всё. Возвращение в обычную жизнь, учёба и работа... А как тяжело родным в глаза смотреть — даже страшно представить. — Она прижала кулак к груди, тем самым вливая в свои слова ещё больше драматичности. — И заводить новые знакомства явно непросто. Постоянно быть среди людей, держать лицо, ритм, поддерживать разговоры. После резкой смены безопасной среды это ведь должно быть тяжело.

Последняя фраза прозвучала бережно и мягко, но что-то в ней заставило Элио почувствовать холод в кончиках пальцев.

— Я... справляюсь, — ответил он.

— Конечно, — легко согласилась Элеонор. — Я в тебе не сомневалась, ведь ты очень сильный парень.

Она сказала это с такой мягкой уверенностью, что на мгновение слова можно было принять за искренние. Почти. А затем её взгляд скользнул в сторону — к Кицу, и Элио понял: каждое их слово здесь имеет зрителя, для которого произносится.

— Не все, — продолжила она уже тише, — решились бы на такое. Признать, что сам уже не справляешься. Позволить запереть себя в месте, которое навечно остаётся пятном в прошлом. Для этого ведь тоже нужно мужество.

Признания уважения с её губ прозвучали как самое настоящее презрение.

Элио почувствовал, как что-то у него внутри медленно, мучительно стягивается в тугой узел.

Он не хотел смотреть на Кицу. Не в тот момент, когда смысл произнесённого уже достаточно ясен, но ещё не оформился до конца в открытое, беспощадное знание. Не тогда, когда всё ещё существовала жалкая отсрочка — несколько секунд, в которые можно было не видеть, как именно меняется чужое лицо.

Жалость была бы унизительной. Но холод... Видеть, как теплая улыбка тает, как затухает свет в его цаворитовых глазах... Это было бы невыносимо для Элио. Только не сейчас...

Он чуть откинулся назад, пытаясь вернуть себе хоть какую-то дистанцию, и опустил взгляд к столу, где свет лампы дробился на лакированной поверхности. Он готов смотреть на что угодно, лишь бы не в чужое лицо.

— Это не тема для вечера, — произнёс он наконец.

Элеонор улыбнулась.

— А я и не собираюсь превращать это в тему вечера, — отозвалась она. — Мне просто кажется, такие вещи многое говорят о человеке. О том, сколько в нём на самом деле... выносливости.

Снова эта мягкость. Снова тот бархатный тон, в котором нельзя было поймать ни одной открытой грубости. Только чем дольше она говорила, тем отчётливее становилось: дело вовсе не в заботе.

Забота не проверяет украдкой чужую реакцию.

А Элеонор проверяла.

— Ты ведь, наверное, и сам понимаешь, как это выглядит со стороны, — задумчиво продолжала Элеонор, легко водя пальцем по ножке бокала. — Когда человек внезапно выпадает из жизни, потом возвращается, и всем приходится делать вид, будто ничего не случилось. Всё снова начинает идти своим чередом, но прошлое ведь никуда не исчезает, правда?

Элио молчал.

Он чувствовал, как с каждой её фразой становится тяжелее дышать. Элеонор говорила так гладко и изящно, будто не резала, а медленно освобождала от кожи.

— Людям, наверное, вообще трудно понять, — продолжила она. — Что должно происходить внутри, чтобы однажды дойти до такого края. Чтобы выбрать нечто настолько... разрушительное. Настолько явное. Настолько отчаянное.

Элио сильнее сжал пальцы.

Перед глазами возникли кислотные, мигающие вспышки из воспоминаний. Чьи-то пальцы на его запястье, смех, который не принадлежит никому конкретному, губы, которые что-то говорят, но слова уже не складываются в смысл.

Нет. Нет. Нет.

Он очень ясно понял, что Элеонор не просто случайно ведёт разговор туда, куда нельзя. Она ведёт его туда намеренно, медленно, с тем особым терпением, с каким вскрывают рану, заранее зная, что человек не сможет резко оттолкнуть руку, не выдав собственной боли.

— У каждого бывают причины, — сказал он.

Голос прозвучал глуше, чем ему хотелось.

Элеонор сразу уловила это. В её лице мелькнуло еле заметное удовлетворение. Белые, как молоко, волосы словно засияли в этом тёмном, скрытом уголке.

— Конечно, бывают, — согласилась она мягко. — Я не спорю. Просто иногда смотришь на человека и не можешь не задуматься: что именно должно было довести его до точки, где он уже не выбирает себя? Где решает жить вот так — словно на краю? Что должно случиться, чтобы собственная жизнь показалась ему настолько... невыносимой?

Дышать стало слишком сложно. Перед лицом снова всплыли воспоминания из прошлого, которые вызывали в Элио отвращение.

Чужой незнакомый потолок. Сухое горло. Тяжелый язык. Кто-то рядом спит. Телефон разряжен. В голове пусто. Подташнивает.

Хватит. Хватит. Хватит.

Он понял, что больше не выдержит этой неизвестности. Он сойдёт с ума прямо сейчас, если не взглянет в чужое лицо. Не получит ответ в его глазах.

Тогда Элио поднял взгляд на Кицу.

И увидел то, чего так боялся.

Это было полное, разрушительное и пугающее разочарование.

Оно проступило в нём не как эмоция, а как внутренний шаг назад. Что-то в его лице медленно «закрылось», будто тяжёлая дверь внутри аккуратно встала на место.

Словно всё то хрупкое, едва возникшее между ними, теперь быстро и тихо сворачивалось, уходило под кожу, гасло без единого слова. Улыбка полностью растворилась. В глазах Кицу появилась холодная ясность. Взгляд стал неподвижным, как снежные горы, полные отвращения.

Элио хотелось кричать. Ударить кулаком по столу. Убежать.

Он не знал, что именно Элеонор прочла в его лице, но, кажется, ей было недостаточно.

— Так как ты вообще решился? — вновь заговорила она. — На весь этот путь назад.

Громкий смех, почти истеричный. Его собственный. Чужие руки на плечах. «Ты в порядке?» — и он кивает, хотя не чувствует ни рук, ни себя. Только лёгкость. Слишком лёгкую. Неправильную.

Элио хотел ответить.

Правда хотел.

Вовсе не потому, что считал себя обязанным. И даже не потому, что надеялся переубедить Элеонор — с ней всё уже было ясно. Просто какая-то жалкая часть его всё ещё хотела не дать этой истории окончательно превратиться в то, чем она становилась на глазах Кицу. Хотела успеть вставить между собой и этим страшным, унизительным смыслом хоть несколько слов. Хоть что-нибудь, что напомнило бы: всё было не так просто, не так бессмысленно, как звучит сейчас.

Элеонор точно не ждала правды.

Разве ей нужны были объяснения?

Нет.

Ей нужно было другое — чтобы Элио сидел здесь, в тёплом полумраке, под пристальным чужим взглядом, и чувствовал, как с него медленно снимают всё, что делало его достойным спокойного разговора, интереса, влечения, этой редкой тёплой связи, которая только начала возникать между ним и Кицу.

И Элио не понимал, в какой именно момент она так взъелась.

Что он сделал? Когда успел перейти ей дорогу?

Дело было в Кицу?

В том, как легко внимание её любимой игрушки, ещё недавно принадлежавшее только ей, вдруг сместилось в сторону? В том, что она сама на мгновение оказалась здесь лишней — третьей в комнате, где до её возвращения существовал совсем другой, тихий ток, не подчинённый ей?

Да. Она отрезала тонкую паучью нить надежды между ним и Кицу из-за того, что не хотела играть роль второго плана.

— Я не думаю, что обязан отвечать на это, — наконец-то смог вымолвить Элио.

Голос снова звучал ровно, но никто не знал, насколько невыносимо тяжело для Элио было сохранить его таким.

Элеонор склонила голову, принимая его отказ, но всё же не отступила.

— Разумеется, не обязан. Я просто пытаюсь понять, как человеку вообще хватает сил пережить не только саму пропасть, но и всё, что начинается после. Это ведь не заканчивается в тот момент, когда тебя выпускают обратно в мир.

Тело ломает изнутри. Холод под кожей. Руки трясутся так, что невозможно удержать стакан. Кто-то говорит «потерпи», кто-то — «ещё чуть-чуть», а он не понимает, где «чуть-чуть» и где конец. Только пустота, которая больше не приносит облегчения.

Элио снова посмотрел на Кицу.

А лучше бы этого не делал.

Потому что теперь во взгляде того уже не оставалось сомнений. Его отвращение не просто отслеживалось в выражении лица. Элио его физически ощущал на себе. Кожа зудела, будто в него тычут иголками. Окунают в чан со льдом. Поджигают, как ведьму на костре.

Элио резко понял, что всё кончено.

Не разговор — он кончился раньше.

То редкое, невесомое чувство, которое всего несколько минут назад медленно распускалось между ними, будто что-то невозможное и прекрасное, — вот что было уничтожено сейчас окончательно. Без права объясниться. Без возможности исправить первое впечатление. Без единого слова в свою защиту.

Потому что какой смысл оправдываться там, где тебя уже мысленно оттолкнули?

Он медленно поднялся.

Слишком плавно для бегства. Слишком быстро для спокойствия.

— Прошу прощения, — произнёс он. — Кажется, я уже слишком задержался.

На секунду повисла пауза.

Элеонор будто только теперь по-настоящему увидела, что именно сделала. В её лице мелькнула неловкость, как если бы она сама не ожидала, что зайдёт так далеко.

— Элио, я... — начала она, чуть подаваясь вперёд. — Я не хо...

Он мягко, но сразу оборвал её.

— Всё в порядке. Но мне правда пора.

Он знал, что если она продолжит, станет только хуже.

На мгновение он задержался, уже взявшись за край шторы и всё же взглянул в последний раз на Кицу.

Но тот на него не смотрел. Он сидел в той же позе, в какой был всё это время, только теперь его взгляд был направлен куда-то в сторону, куда-то сквозь — куда угодно, лишь бы не туда, где стоял Элио.

Оказалось, игнорирование может оказаться даже хуже холода.

Элио отвёл взгляд и вышел.

Свет в зале показался резче, люди — ближе, голоса — навязчивее. Всё вокруг стало слишком плотным и слишком... слишком живым.

Он шёл, не останавливаясь, чувствуя только одно: как внутри него медленно поднимается знакомое, пугающе знакомое желание.

Тишины.

Пустоты.

Отсутствия.

Перестать чувствовать вообще.

Словно всё это — взгляды, слова, чужое разочарование — можно было просто выключить, если нажать в себе правильную точку.

Как раньше...

Только когда шорох шторы стих, и пространство напротив окончательно опустело, внутри Кицу что-то глухо щёлкнуло.

Элеонор мягко провела ладонью по его волосам, пытаясь успокоить.

— Я, кажется, немного увлеклась, — беззаботно сказала она.

Кицу чуть затормозил перед ответом.

Внутри у него осталось тягучее ощущение, от которого так просто не отмахнуться.

Дело было даже не в том, что сказала Элеонор, а в том, как именно внутри него откликнулось происходящее. Что-то заняло своё место с пугающей точностью.

Это было похоже на дежавю.

Он снова позволил себе увидеть в другом нечто большее, чем там было на самом деле. Опять на мгновение вышел за границы привычного, позволил себе интерес, который не должен был появляться вовсе.

Как же это чувство до чертиков его раздражало...

Наконец Кицу медленно выдохнул и только после этого перевёл взгляд на Элеонор.

И вместе с этим движением что-то в нём привычно щёлкнуло, вставая на место. Лицо снова стало лёгким, а губы тронула знакомая, дерзкая улыбка.

— Ничего, — лениво произнёс он. — Было даже... познавательно.

Элеонор улыбнулась в ответ, уже без прежнего напряжения и раздражения. Вернулось то чувство уверенности, с которым она всегда смотрела на него, как на что-то своё, полностью ей принадлежащее.

Она придвинулась ближе, не оставляя между ними расстояния и скользнула рукой по его затылку. Мягко зарылась пальцами в его волосы, и наклонила его голову к себе, подчиняя своей воле.

— Я скучала, — произнесла она тише, почти у его губ.

Её пальцы медленно прошлись по линии его шеи, спустились к ключице, задержались там на долю секунды, будто нащупывая пульс, проверяя, насколько он живой под её руками, и затем она притянула его ближе, окончательно сокращая дистанцию.

Поцелуй был уверенным и глубоким, будто Элеонор хотела выпить Кицу до последней капли. Всё, что успело в нём накопиться за то время разлуки, пока она была во Франции.

Будто Кицу и в самом деле успевал накопить хоть что-то, в таком месте, как Кейдж. Будто в нём вообще оставалось что-то, что можно было бы сохранить для кого-то одного.

Он сразу ответил на её поцелуй, не дав ни секунды усомниться в своём ответном желании дать ей всё, о чём она только успеет подумать за сегодняшнюю ночь. Заранее подстраиваясь под любое возможное «хочу», которое ещё даже не успело оформиться у неё в голове.

Его рука легла ей на талию, притягивая ещё ближе, почти вжимая в себя, а губы двигались в ответ с той же уверенной точностью. Он успел запомнить, как ей нравится, где нажать и что сказать. Он мог делать настолько хорошо, чтобы даже не осталось повода требовать большего.

Было плевать, если кто-то случайно заглянет за ширмой, или услышит стон. Может, наоборот, кто-то захочет присоединиться. Может, кто-то уже слушает. Плевать.

Плевать, кто смотрит.

Плевать, кто потом будет говорить.

Плевать, сколько рук окажется на нём к рассвету.

В Кицу ничего не копится, но его всегда хватает на всех.

Себе оставлять ничего и не нужно.