Пролог. Мысли в слив ванны стекают

Тьма была не снаружи. Она была здесь, вместе с его силуэтом в ванной.

Она стекала с потолка, стелилась по кафелю, проскальзывала через трещины, замирала в каплях на краю ванны. Как пар, он вдыхал её через нос, пропускал сквозь пальцы, пробовал на вкус, морщился, облизывал и снова выплёвывал.

Здесь, рядом с ним, не было света — только он и те чужие отражения.

Он снова заполнил ванну горячей водой и рассматривал сквозь неё своё расплывшееся лицо.

Она остывала. Он вынимал затычку. Вода уходила. Он снова заполнял ванну. Сколько часов уже прошло? Он не знал. Время здесь не шло — оно растворялось, как соль, оставляя только осадок на дне. Пальцы сморщились. Тело притупилось. Мысли — нет. Они царапали изнутри, будто когти по стеклу.

Почему люди себя убивают? Чтобы прекратить боль? Или, может, проверить: будет ли кто-то плакать? Может, смерть — проверка: а существовал ли ты вообще?

На войне самопожертвование — это героизм. Сейчас же это признак трусости. Ты сдался. Сдался?.. Или наконец нашёл покой?

Люди убивают себя, наверное, не потому что хотят умереть, а потому что больше не могут жить. Потому, что утро доставляет только боль. Потому что каждое «ещё немного» тянется как приговор.

Но самоубийство — самое ярое проявление эгоизма. После смерти тебе уже всё равно, но остаются люди. Люди, которым ты был не безразличен, люди, которые будут плакать, вспоминать тебя и винить себя.

Кто-то будет плакать по нему? Один человек будет.

Самоубийство — это эгоизм.

Так говорили. Так было правильно. Но ведь он никогда не был эгоистом, правда? Да, он не был эгоистом, так что он был вынужден жить.

Он делал, как просили. Он отдавал, когда от него требовали. Он молчал, когда кричать было нельзя.

Он жил.

Потому что нельзя было умереть.

Может, смерть — это не конец. Может, это единственный выбор, который остаётся. Всё остальное за него уже сделали. Его тело — чужое. Его жизнь — чужая. Его имя — чужое. Только смерть ещё принадлежала ему.

Голоса из прошлого возвращались. Они всегда возвращались. «Тебе нечего хотеть. Ты — красивый сосуд, больше ничего», «Жалкий», «Тебя продали как ненужную мебель». Он повторял это за ними, пока сам не начал верить. Его учили молчать, чтобы не слышать, как он ломается. Учили улыбаться, даже когда внутри не было ни капли света. Учили, что его ценность заканчивается на коже.

«У тебя нет права ни на что. Даже на самоубийство».

Он представлял себе, как это могло быть. Не драматично, но красиво. Красиво — это всё, что от него хотели. Красиво страдать. Красиво танцевать. Красиво отдаваться. Красиво терпеть. Ведь всё, что было связано с ним и его наружностью — красота. И только внутри кошмар и грязь. Это было бы медленно, но с каждым замедляющимся вздохом приходила бы тишина. Сердце без боли. Грудь без груза. Тело без чужих прикосновений.

Мир, где ему больше не нужно страдать. Мир без запросов. Мир без «надо» и «обязан».

Но каждый раз, как только мысль подходила слишком близко, он вспоминал её голос. Плач. Смех. И улыбку, ради которой он и старается.

Возможно, он надеялся, что его убьют, и ему не придется грызть себя из-за чувства эгоистичности. Кто-то другой — пусть они примут это решение. Он только не станет мешать.

Но и этому он не мог позволить случиться. Ведь у него есть человек, которого он обязан защитить. Из-за чего ему нельзя быть убитым. Даже если пуля будет лететь в лоб — он обязан увернуться. Потому что она доставит боль не ему — а ей.

Вот почему он всё ещё жив.

Они называют это выживанием. Он — смирением.

Так он остался.

Он остался потому, что должен. Потому что никто другой не мог. Потому что другому он не позволит. Её никто не защитит. Потому что эгоизм — роскошь, которую он себе не мог позволить.

В ванной пахло железом от воды, чем-то мыльным, чужим, стерильным. Тьма уже легла на плечи, как мокрое полотенце.

— Блядская жизнь... — шёпотом отразилось от стен.

Вода в ванной колыхнулась. Лёгкая дрожь по поверхности. Как в нём самом: воля не жить и невозможность умереть.

Смерть как зеркало: она показывает, насколько жизнь была не его выбором.

Ему не нужны были ответы. И вопросы он давно перестал задавать.

Он знал: этот вечер закончится, как все. Он встанет, вытрет тело от влаги вместе со всеми мыслями, на которые не имеет права.

Он снова станет телом, которое используют по своему желанию. Телом, у которого не просят. Телом, от которого требуют.

А в голове останется одно: «Я не хочу жить. Но мне не позволено умереть».