14. Не жалею

Я вышла из метро на пять минут раньше, чем нужно было. Станция казалась слишком пустой, хотя людей было достаточно. Просто никто не смотрел в мою сторону. Я переступала с ноги на ногу, теребила край рукава и раз за разом проверяла телефон. Он не писал с тех пор, как отправил сообщение вчера. Я тоже молчала. Но теперь, стоя здесь, я вдруг испугалась, что он передумал и не придёт.

Дима появился внезапно, будто из ниоткуда. Просто шагнул ко мне из толпы, легко кивнул, и тихо сказал:

— Пошли.

Я пошла рядом, чувствуя, как холодеют пальцы, хотя на улице и было довольно тепло. Мы не сказали ни слова. Я не спрашивала, куда мы идём. Просто шагала рядом, чувствуя, как с каждой минутой становится тише: улицы кончались, начинались дворы, потом редкие деревья, потом — почти лес. Под ногами скрипел гравий. Где-то вдалеке проехала электричка, глухо звякнув колёсами. И всё. Только ветер и шаги.

Чем дальше, тем больше я чувствовала, как в теле поднималась дрожь. Холод пробирался под одежду, но я знала: дело не в температуре. Всё внутри будто сжималось. Я не могла идти — и всё равно шла.

Мост появился неожиданно. Низкий, заросший травой. Под ним — рельсы, ещё одна линия — вглубь, к другому тоннелю.  Над головой висело небо: тусклое, с разводами облаков, неподвижное.

Он сел на край моста. Я устроилась чуть дальше, чувствуя, как земля через ткань джинсов холодит ноги. Мы молчали. Я слышала собственное дыхание и лёгкий скрип железа под постом. Сжала пальцы в рукавах. Дима смотрел вперёд, не на меня.

— Тут редко кто бывает, — сказал он спокойно. — Я прихожу, когда не хочу, чтобы меня трогали. И не надо объяснять, почему я такой. — Он замолчал, посмотрел куда-то вниз. — Все всегда спрашивают. А толку?

Я сглотнула комок в горле:

— Я тоже не люблю объяснять.

— Только ты не отвечаешь, когда спрашивают. А я отвечаю, но никто особо и не слушает. Думают: «да он просто замкнутый», «интроверт», «не сошлись характерами». Да не сошёлся я с вами, блядь. Не хочу. — Его голос стал резче. Он помолчал, потом повернулся ко мне. — С тобой — другое.

Я не выдержала взгляда, опустила глаза:

— Почему?

Он чуть помедлил, будто взвешивая слова.

— Потому что ты слушаешь. Не лезешь с жалостью. Не гладишь по голове. Но не отворачиваешься. Потому что ты осталась, когда я начал говорить. А это значит, что тебе не всё равно.

Я хотела возразить, сказать, что просто не знала, как уйти, но слова застряли в горле. Знала, что всё равно соврала бы, скажи это. Я хотела остаться. Он словно почувствовал это и продолжил:

— Ты могла встать и уйти. Посмеяться. Сделать вид, что не поняла. Но ты — пришла. Сидишь. Молчишь. Слушаешь. Значит, теперь твоя очередь.

— Что?

— Расскажи что-то. Что-то, что никому не говорила. Не надо подробностей. Просто... покажи, что это не только я тут один с головой в дребезги и душой нараспашку.

Я молчала долго, слушая, как ветер перебирает траву и шуршит листьями. Полагаю, мы оба думали об одной истории. Я пыталась сформулировать рассказ, старательно убирая подробности, которые пока не была готова раскрыть. Потом, не поднимая взгляда, тихо сказала:

— В школе был учитель. Ты, наверное, и так знаешь Александра Геннадьевича. Но его все зовут просто АГ. Так вот, он готовил меня к олимпиадам. Сначала помогал, потом стал говорить, что я особенная. Что никто не понимает меня, кроме него. Он никогда не делал ничего такого прямо, но... прикасался. Говорил. Всегда был слишком близко.

Я замолчала, чувствуя, как горят щёки и снова трясутся руки. На глаза наворачивались слёзы, но я заставила себя продолжать:

— Мама знала. Он помогал ей деньгами. Когда я сказала ей, она попросила не портить человеку жизнь. Я тогда поверила, пыталась как-то всё уладить. Но это оказалось бесполезно, в итоге я просто сбежала в другой город.

Голос задрожал:

— Я никому не говорила этого. Даже себе вслух — не говорила.

Дима долго молчал, будто наблюдая за моими эмоциями. Потом сказал, тихо, словно ставя точку:

— Теперь я это знаю. Ты мне это отдала. А я не отдам никому. И ты ни с кем больше об этом говорить не будешь. Поняла?

Я не ответила, просто смотрела на него. Кажется, я начинала смутно догадываться, что он имел в виду. Он же продолжил, будто не мог остановиться:

— Ты чувствуешь слишком сильно. У тебя всё через край. А у меня внутри всё давно умерло. Я просто закопал и оставил. Завидую тебе. Потому что тебя ещё можно сломать. А меня уже некому.

Дима придвинулся ко мне так близко, что я чувствовала его дыхание на своих губах. И не могла отвести взгляда от его лихорадочно блестевших глаз.

— Если ты ещё хоть на кого-то так посмотришь, я сойду с ума. Это моё. Ты — моя.

Он наклонился. Его губы коснулись моих без предупреждения — ни вопроса, ни намёка. Просто шаг вперёд, которого не было в планах, но который он, кажется, готовил с самого начала.

Поцелуй был твёрдым. Не жёстким — но уверенным. Он не искал отклика, не спрашивал, позволено ли. Он просто взял.

И в этот момент я поняла, что не могу дышать. Сердце застучало глухо, в висках, в рёбрах. В теле началась какая-то дрожь — не как от холода, а как будто меня вывернули наизнанку.

Я не поцеловала его в ответ. Просто позволила. И он знал, что этого достаточно.

Мне резко захотелось вырваться из тела. Всё внутри будто закрутилось — не нежно, а резко, как при падении в лифте. Бабочки в животе? Нет. Это были не бабочки — скорее, целая стая птиц, мечущихся из стороны в сторону. Меня почти стошнило. Не от отвращения — от наплыва. Как будто я проглотила небо и не смогла его удержать.

Я боялась, что потеряю сознание. Воздух вдруг стал слишком густым, плотным, будто его надо жевать, а не вдыхать. Колени дрожали. Я не могла ни пошевелиться, ни выпрямиться. Всё в теле дрожало. Не от холода — от него.

Когда он отстранился, мы долго смотрели друг на друга, тяжело дыша. Потом он аккуратно убрал прядь волос с моего лица, медленно и осторожно, почти нежно. Я почувствовала, как на глаза наворачиваются слёзы.

Я опустила глаза. Горло снова пересохло. Захотелось что-то сказать — что, я не знала. Может быть: «ты не имел права». Но я не сказала. Потому что он имел право. И я позволила это.

— Не плачь, — сказал он тихо, почти шёпотом. — Ты ведь не жалеешь?

Я покачала головой. Он слегка улыбнулся. Я, не чувствуя в себе сил сидеть прямо, положила голову Диме на плечо.

Я знала: пути назад нет. Мы не вернёмся в ту точку, где всё было неясно. И от этого осознания меня била мелкая дрожь. Снова стало очень холодно, хотя всего пару минут назад я не сомневалась в том, что оделась по погоде.

— Холодно? — спросил он негромко.

Я кивнула. Дима молча снял с себя худи, протянул мне. Его запах: мята, дым и кофе — полностью окутал меня. Я утонула в этом запахе. Стало спокойнее. 

— Мы можем ещё посидеть. Если хочешь, — сказал Дима, смотря на небо.

Я не ответила. Только тихо кивнула, снова ложась к нему на плечо.

Мы ещё долго сидели и просто думали — каждый о своём, но в то же о чём-то теперь уже нашем общем. 

Потом Дима проводил меня до дома. Сказал, что худи я могу вернуть как-нибудь попозже. Я кивнула, прижимая руки к груди.

— Спокойной ночи, — сказал он.

— Спасибо, — выдохнула я.

Когда за мной захлопнулась дверь, я какое-то время стояла на коврике не в силах пошевелиться. Потом медленно разулась, не включая свет, пошла в комнату, рухнула на диван, скинув с себя лишнюю одежду. Обняла худи, уткнулась лицом в ткань. Она пахла им... И я не хотела расставаться с этим запахом ни на секунду. Вдыхала его, находя в этом успокоение.

Мысли путались. Сердце всё ещё сликшом сильно колотилось.

Я не знала, что теперь будет. Но знала: назад не вернуться. И эта мысль не пугала — скорее кружила голову, как перед падением. В этом было что-то истерично-сладкое. Ведь этого я хотела. И теперь казалось, что иначе и быть может. Ведь я его, получается, люблю.

Я заснула, прижимая худи к груди, как будто оно было единственной вещью, оказавшейся в этой жизни на своём месте.