Терапия. 4

Инь Цзянь с благосклонной улыбкой принимает восторг, получив именно ту реакцию, которую желал, но позволять Юй Минъе предаваться праздному созерцанию он не намерен. Чтобы вывести его из транса, приходится щелкнуть пальцами и строго напомнить:
— Я жду своих извинений.
Юй Минъе понятливо кивает и торопливо приподнимается, опираясь на руку — правую, за исполнительность не грех милостиво потрепать его по волосам. Левой же он сдвигает в сторону мешающийся край платья и, опалив горячим дыханием кожу внизу живота, приникает к ней губами. Ведет ниже и в сторону, задевая или, скорее даже, потираясь щекой и кончиком носа о затвердевший член, испытывая терпение — пока что в хорошем смысле.
Можно также ненадолго одарить Юй Минъе иллюзией, что он хоть что-то сейчас контролирует — восхитительно наивно и забавно, на самом деле — и разрешить ему подразниться. Однако вскоре все эти щекочущие касания и притворно-нерешительные ласки действительно заставляют начать изнывать от желания большего. И когда Инь Цзянь сдавленно шипит сквозь зубы, сжимая пальцы в чужих волосах (и подавляя желание отвесить напутственный щелбан), Юй Минъе, слегка придерживая его за подрагивающее бедро, проводит языком сверху вниз по всей длине члена.
Из горла Инь Цзяня вырывается несдержанный стон, что служит достойным ответом на вопросительный взор исподлобья. Юй Минъе всегда нужна похвала и поощрение — это уже точно отголоски того, что ему явно не хватило в детстве внимания. Не так уж сложно потакать в таком простом желании, особенно зная, что это неизменно вызывает волну благодарности. Его язык собирает выступившие капельки смазки на головке члена, прежде чем накрыть ее губами, и в его глазах можно прочитать настоящее чувство гордости.
Инь Цзянь тоже весьма горд собой: в свое время он изрядно постарался, вдалбливая в голову Юй Минъе, что просто взять член в рот и безыдейно кое-как отсосать — развлечение уровня туалета на парковке, а с ним такой номер не пройдет. Если уж делать, то как следует, выучив все тонкости подхода к его персоне, раз уж он согласился оказать великую милость и вступить в отношения, которые до того никак не вписывались в его жизнь. Впрочем, это правило касается и всего остального.
Инь Цзянь прикрывает глаза, погружаясь в удовольствие от настойчивых влажных прикосновений — и он точно знает, что происходящее нравится не только ему. И он вполне понимает, почему, ведь если он сам снисходит до ответных услуг, довольные стоны и мольбы не останавливаться приносят ему массу удовлетворения. Определенно, есть что-то удивительное в том, чтобы доводить кого-то до исступления не только едкими насмешками, и будет враньем сказать, что еще год назад его хотя бы раз посещали подобные мысли. Которые тут же тонут в собственном возмущении: что это за преступные паузы?!
Юй Минъе, кажется, тоже посетило некое озарение, раз он посмел отстраниться и теперь сидит с блаженным лицом, задумчиво оглаживая бедро Инь Цзяня. Он ведет пальцем вдоль неизвестно откуда взявшейся на чулке стрелки и наконец делится своими соображениями:
— Мне очень нравится, что ты не стал брить ноги. То есть, конечно, к платью, наверное, такое бы подошло... Но... Да, так лучше! — со всей искренностью хвалит он, завороженно рассматривая просвечивающие сквозь полупрозрачную белую лайкру темные волоски.
И он прервался, чтобы сообщить эту чарующую информацию? Нет, Инь Цзянь на заре их знакомства слыхал и не такую ахинею в свой адрес, но полагал, что время сомнительных комплиментов давно позади! Небритые ноги, серьезно?.. С одной стороны они должны нравиться в любом виде, но с другой... от него подсознательно ждали полной депиляции? В набор к изящным пальцам, не иначе. Так и эрекция пропасть может от негодования!
— Не знаю, как тебе пришло в голову, что я стал бы их брить! Да в какой вообще реальности... Уму непостижимо! Если я сейчас и похож на гребанную Барби, то это только из-за твоего нытья!
Очень долгого, изнурительного и, надо сказать, довольно оскорбительного — вместо него на самом деле жаждут видеть девицу, что ли? Такую, чтобы можно было без угрозы лишиться наследства показать злому папочке и жить припеваючи? Впрочем, заявление про тягу к волосатым прелестям только что развенчало гнусные подозрения, но менее жутким оно от этого не становится!
— Но я совсем не то имел в виду... — тушуется Юй Минъе, совсем не ожидав такой вспышки гнева на его притязания.
— Как никогда понимаю твою бывшую подружку, которая пихнула тебя под машину. Признайся, ты ей тоже ляпнул какую-то глупость, что она просто не выдержала? — холодно цедит Инь Цзянь, презрительно морщась, а для усиления эффекта еще и упирает руки в бока, затянутые в розовый латекс.
— Фэн У не толкала меня под машину, это была авария! И вообще, она на самом деле не виновата, и мы даже не... — чуть ли не глотая слоги от обиды, начинает оправдываться Юй Минъе. Ох, зря он решил предаться сладким воспоминаниям! Это еще хуже бритья...
— Наверное, мне стоило сесть тебе на лицо, чтобы не выслушивать еще и россказни про вереницу твоих косорылых шалав.
Ладно, это немного грубовато, но в голове Инь Цзяня все девушки в жизни его партнера были именно такими — вкус тот приобрел только после судьбоносной встречи в этом кабинете полтора года назад, — и сдерживаться в выражениях он не намерен.
— Да не было у меня их!.. — Юй Минъе обессиленно обваливается вниз и издает стон, полный отчаяния, которому на смену приходит весьма воодушевленное: — Садись, я не против!
Инь Цзянь не может не признать, что это очень ловкий уход от темы. С подозрением прищурившись, он разглядывает полное энтузиазма лицо Юй Минъе, и медленно кивает, вынужденный признать, что нечему тут удивляться. Перед ним тот человек, которому только в радость исполнять желания подобного толка, особенно если это его хорошо поставленный коронный номер, гарантируемо освобождающий от всех прегрешений. Ну хотя бы на ближайшие несколько дней.
— Не дергайся, — старательно притворяясь недовольным, велит Инь Цзянь. Признаться, небольшая ссора распалила его лишь сильней, — ничего нового! — и потому не так-то просто достаточно грациозно повернуться в обратную сторону и при этом не сверзиться с кушетки.
Юй Минъе, видимо, очень нравится наблюдать за едва ли не акробатическими пируэтами у себя под носом, потому он терпеливо ждет, только чему-то тихо посмеивается, но стоит на него зыркнуть через плечо — сама серьезность! И не менее деловым тоном интересуется:
— Уважаемый доктор Инь, может, вы мне соблаговолите дать смазку? Чтобы я заодно мог... — он изображает характерный жест пальцами в воздухе, при этом награждая плотоядным взором едва прикрытые розовым подолом ягодицы Инь Цзяня.
— Это лишнее, я уже сам обо всем позаботился, — следует едкий ответ. — Я же говорил, что мне нужно подготовиться к свиданию.
Промелькнувшее на лице Юй Минъе разочарование возможной сокращенной программой развлечений сменяется настоящей скорбью.
— И ты там сам с собой... На своем диване... Пока я тут лежал и смотрел в потолок? — драматично вопрошает он, наверняка чувствуя себя самым лишенным человеком на свете — куда там до него голодающим детям в странах третьего мира! Однако судя по тому, как бодро дернулся член в его натянутых от возбуждения трусах, воображением он точно не обделен, так что пускай не жалуется.
— Нечего было опаздывать. И должна же хоть на что-то сгодиться та куча ерунды, которую ты накупил в секс-шопах? — Среди сомнительных презентов действительно есть парочка приспособлений, быстро и эффективно справляющихся с процессом подготовки к бурному вечеру при минимальных трудозатратах. И было бы глупостью этим не воспользоваться для экономии времени.
Кажется, это был добивающий удар по тонкой душевной организации Юй Минъе: за такой трагичный полувздох-полувсхлип можно претендовать на какую-нибудь престижную театральную награду. Но он разумно больше не испытывает судьбу, а кладет ладонь на напряженное бедро Инь Цзяня, вынуждая того подвинуться ближе к себе. И после этого подается вперед, зарабатывая очередную похвалу в виде невнятного восклицания — это всегда слишком неожиданно, чтобы сдерживаться!
Больше никаких дурацких бесед, только наслаждение — всецело захватывающее, отнимающее дыхание и заставляющее закусывать губы до неэстетичных темных следов, чтобы не дать вырваться наружу жалкому просящему скулежу. Ощущения от горячего языка, вылизывающего промежность и кружащего вокруг входа, а затем и проникающего внутрь, настолько впечатляющи, что можно кончить даже не касаясь себя.
Однако это не повод окончательно забываться (хотя и очень хочется) — Инь Цзяня совсем не греет мысль, что его будут невольно обвинять в равнодушии и эгоизме, потому с протяжным вздохом он тянется до сброшенного на столик халата. Там в кармане уже давно припасен презерватив и смазка — гипоаллергенная, без дурацкой ароматизированной отдушки, — которые пора использовать по назначению.
Инь Цзянь не был бы успешным врачом, не умей он успокаивать дрожь в пальцах силой мысли даже в самые волнительные моменты, поэтому со всеми упаковками он справляется без заминок. С бельем Юй Минъе задача чуть посложнее, но тот услужливо приподнимается, позволяя сдернуть трусы до колен, и его благодарный стон отдается во всем теле. Такое терпение стоит вознаградить, ведь он даже не думал уделять себе внимание, дожидаясь чужой ладони, щедро измазанной в смазке, на своем члене.
— Довольно, — с невероятным усилием над собой сипло говорит Инь Цзянь, осторожно отцепляя от себя руку Юй Минъе, и резко поднимается, отстраняясь. Один чулок ползет вниз, оставшись без поддержки в виде кружевной подвязки — кое-кто в порыве страсти ее предсказуемо разодрал.
Платье уже противно прилипло к коже и скрипит при каждом движении, потому Инь Цзянь безжалостно расстегивает молнию, не заботясь о том, как это выглядит. Сдвинувшись вперед, он оборачивается и педантично напоминает:
— Левую руку держи при себе. Никакой лишней нагрузки, иначе...
Угрозу можно не заканчивать, и так все понятно, а если уж взглянуть правде в глаза, то это лишняя перестраховка. Но Инь Цзяню самому уже до смерти надоела вся эта секретность: какого черта, чтобы нормально встретиться со своим партнером, при этом не рискуя своей карьерой, он должен прятаться? Конечно, Юй-старший не одобрит подобные связи при любых обстоятельствах, но постоянное нарушение профессиональной этики раздражает не меньше. И если все будет идти ровно по плану лечения Инь Цзяня, через полгода или чуть больше можно будет наконец поручить своего пациента врачу пониже рангом без боязни, что тот все испортит.
Юй Минъе тоже это прекрасно понимает, нарушает правила он лишь по невнимательности, а спорит исключительно от бессилия и невозможности ускорить свое выздоровление. Он согласно кивает, облизывая потемневшие блестящие губы, и растягивает их в преданной улыбке, будто находиться распластанным по процедурной кушетке — предел его мечтаний. Что за дурак! Ну и как такого отдать в загребущие лапы какой-нибудь охотницы за наследством?
Инь Цзянь не забывает и о себе, заводя руку за спину — хоть там все влажно от чужой слюны, все же не помешает добавить смазки, оставшейся на пальцах. Наверняка это очень вдохновляющее зрелище, но прокомментировать неразборчивый шепот он способен лишь снисходительным хмыканьем — так и быть, любуйся, заслужил. Впрочем, грядущие виды должны побить все рекорды.
Инь Цзяня не раз винили в крайней педантичности вкупе с тягой к четкой организации всего и вся, и небезосновательно. Прежде чем приподняться и направить в себя член Юй Минъе, он внимательно смотрит на часы, подсчитывая, сколько осталось времени, ведь нельзя допустить вызывающих подозрения задержек в компании клиента после закрытия клиники. Все в порядке, хватит и на уборку кабинета — с этими мыслями он плавно опускается вниз.
Пускай иногда Инь Цзянь совсем не против полностью отдаться на волю Юй Минъе, лучше всех зная, что тот не выйдет за рамки установленных границ, ему больше импонирует держать все под контролем. Чувство предопределенности дарит некую уверенность, даже если в этот момент он хватает ртом воздух, покачиваясь в поисках нужного положения на чужом члене и размеренно водя ладонью по своему собственному.
После краткой почти грубой отмашки «Ну же, чего застыл?!», Юй Минъе с громким несдержанным возгласом вскидывает бедра навстречу, толкаясь внутрь. Теперь Инь Цзянь готов частично расслабиться и поручить заботы о взаимном удовольствии другой стороне. Он выгибает спину, свободной рукой находя опору на краю кушетки, и ругаться за то, что на его правой ягодице явно будет красоваться сочный след, ему совершенно не хочется.
Затуманенный взор фокусируется на висящей над столом в другом конце кабинета картине, заставляя несвоевременно задуматься о странной фантазии художника. Наверное, стоит ему написать и заказать что-нибудь подобное, чтобы разместить на стене домашней спальни. Или на кухне?.. Только как правильно сформулировать пожелание?..
— Да что же тут нарисовано, в самом деле?.. — еле слышно бормочет Инь Цзянь, в конце срываясь-таки в тот самый строго запрещенный самому себе позорный всхлип. От стремительных едва ли не выверенных движений легко потерять связь с реальностью.
— Ты о чем?.. — хрипло уточняет Юй Минъе, совершенно не ведая о том, сколь сложный мыслительный процесс творится в голове его партнера. Да даже если бы и знал, то поддержать беседу явно не в силах — судя по его голосу, он уже на самой грани, и, в отличие от некоторых, от недостойных звуков не сдерживается.
— Забудь, — отрезает Инь Цзянь, не желая, чтобы кто-нибудь узнал, что он кончил под тяжкие раздумья о совершенно-точно-не-носах. Все мышцы будто разом сводит томительной судорогой, как после качественного сеанса электротерапии, после чего невыносимо приятно безвольно упасть назад в чужие полуобъятия.
Шея горит от обжигающего загнанного дыхания Юй Минъе, держащего его поперек груди, не давая скатиться в сторону, а ноги невыносимо ноют от напряжения, но Инь Цзянь не обращает на эти неудобства внимания. Еще немного подождать, до финального толчка под хриплый рваный выдох.
— У нас есть три минуты, — сообщает Инь Цзянь, с болезненным шипением выпрямляясь и кое-как поворачиваясь, чтобы поймать влажный неспешный поцелуй. Даже не в губы, а куда-то рядом, да и плевать.
Никогда, даже во времена учебы в колледже, а потом и в университете, когда он честно пытался заводить с кем-то отношения как все нормальные люди, ему бы не пришло в голову лежать вместе даже после относительно удачного секса. Грязно, липко, все просто кричит об антисанитарии и немедленном походе в душ. Сейчас в качестве ближайшей перспективы только медицинские салфетки, пропитанные антисептиком, но о них хочется думать еще меньше, чем о разбросанном по полу мусоре, от которого придется избавляться. Утренняя уборщица не должна найти даже кусочка фольги от разорванной упаковки презерватива.
Три минуты растягиваются в десять, а потом масса времени уходит на то, чтобы еще раз тщательно обработать все места на теле Юй Минъе, куда Инь Цзянь недавно втыкал иглы, а потом так безалаберно нарушил все правила гигиены. Того так сильно скручивает от осознания собственной некомпетентности, что не менее виноватый пациент трижды клянется, что он в случае малейшего покраснения начнет бить тревогу как самое заинтересованное лицо. Верится в это с трудом, но прием назначен через день, но уже в середине дня, так что процедура пройдет без всяких нарушений...
— Жди меня в машине, — произносит Инь Цзянь тоном, не терпящим возражений, натягивая штаны от формы прямо на голое тело — их проще будет отстирывать.
— О, так это ты про меня говорил своей помощнице, когда отказывался от шофера? — польщенно ухмыляется Юй Минъе, будучи уже полностью готовым к выходу. — Неужели мне будет дозволено проводить господина важного доктора до дома? Это просто праздник какой-то!
— Вызову такси, если не заткнешься, — кривится Инь Цзянь, чувствуя себя уличенным в чем-то постыдном. — А еще в следующий раз воткну тебе иглы в точки, которые отвечают за потенцию.
— Я вроде на нее не жалуюсь?.. — не понимает смысла обещания Юй Минъе, весьма очаровательно вздергивая бровь.
— После этого точно начнешь.
— Так ты же в первую очередь и пострадаешь!
— Пошел вон отсюда и дай мне закончить!

В течение поездки по сверкающему вывесками вечернему городу Юй Минъе непривычно молчалив. Изо всех сил смотрит на дорогу, следуя указаниям навигатора, и старается не вцепляться левой рукой в руль, как в спасательный круг, зная, что ему за это светит выговор. Однако на его лице просто огромными иероглифами выбито невыносимое желание высказаться, и избежать этого нельзя. Так что неплохо бы заранее придумать достойный ответ, ведь предположить, чем именно его будут терзать, Инь Цзяню не составляет труда — не в первый раз уже!
Неожиданно скромный по меркам семьи Юй ярко-синий Майбах с тонированными стеклами мягко тормозит на парковке возле высотки, в которой нет места неплатежеспособному контингенту. Инь Цзянь расстегивает ремень безопасности и шумно сминает в руках пакет с сомнительным содержимым, что он вынес за собой из клиники, включая платье, которое намерен на досуге сдать в химчистку.
— Ну говори уже, — устало закатывает глаза он.
— Может, я поднимусь к тебе? Никто об этом не узнает, я обещаю! — чуть ли не скороговоркой выдает Юй Минъе и старательно нагоняет на себя жалобный вид. Ну честное слово, будто не в курсе, что этот фокус еще ни разу не срабатывал! — Уйду утром тихо и незаметно, как теневой убийца!
Инь Цзянь дергает уголком губ на это нелепое, но вместе с тем и забавное заявление.
— Конечно, поднимешься, — сердечно заверяет он, выдержав паузу.
— Ты сейчас серьезно? — неверяще хлопает глазами Юй Минъе.
— Серьезней некуда. Вот когда на моем пальце будет кольцо верного размера, — Инь Цзянь поднимает перед собой левую руку, — а твой отец по этому счастливому поводу прочитает тост, который не будет содержать слов «закатать этого извращенца в бетон», можешь хоть переезжать. И будешь уходить тогда, когда тебе вздумается, а не только по утрам.
С этими словами он склоняется вперед, на прощание коротко касаясь губами кончика носа застывшего статуей с открытым от изумления ртом Юй Минъе, и выскальзывает из машины. Быстрым шагом он идет прочь к подъезду, даже не оборачиваясь, и на самом деле оказывает своим спешным побегом настоящую услугу. Ведь в одиночестве гораздо проще обдумывать, как в ближайшие несколько месяцев донести до дражайшего сурового родителя, что наследников не из пробирки тому никогда не видать.