Глава 4. Гром и пепел

Пройдя ворота крепости, я сразу же попадаю в гущу людей. Они больно толкаются локтями, топчутся на месте около лавок со сладостями, собираются кучками, чтобы спеть песни. И отмечают уход Марены, как самый лучший день в уходящей зиме. Некоторые девушки и юноши пускаются в пляс прямо по центральной дорожке, ведущей в сторону княжеского дома, не обращая внимания на неодобрительные взгляды взрослых.

Их пестрые наряды развиваются в танце, а маски слетают с лиц, предоставляя мне невероятное зрелище. Ликование в их взглядах поражает, и я, засмотревшись, сама ненароком начинаю отбивать рукой ритм домры (1) по бедру. Глаза разбегаются в разные стороны, и я не могу понять, куда стоит податься. К молодым, которые кружатся вокруг костра, или все-таки для начала угоститься медом, выпив полную чарку, чтобы позволить нити волнения ослабнуть.

Дети, оббегая меня со всех сторон, катят палками горящие колеса и ссыплют смехом, от чего у меня болезненно сжимается сердце. Когда-то Радим сам любил баловаться таким игрищем на коляду, пока следом за ним бежала радостная Греза и обеспокоенные няньки, причитающие, что не княжиче это дело – баловаться во дворе. Моих губ касается грустная улыбка, когда я провожаю детвору взглядом, и сворачиваю в сторону рынка, желая купить что-нибудь в подарок для брата и сестры. Скоро их именины, а оставлять младших без подарка в этот печальный день я не хочу. Даже в самые запутанные и темные времена мы должны находить светлый путь и пробовать жить так, как жили во времена правления нашего батюшки.

По спине бежит дрожь и будоражащая сила серпа пробирает меня до мурашек, когда я вижу вооруженную стражу. Дружина местного князя прячется в тени и зорко, как соколы на охоте, следит за каждым гостем на празднике. Их сабли и сулицы (2), начищенные до блеска, заставляют меня на короткое мгновение напрячься и потянуться за пояс, но я отдергиваю руку от серпа, запрещая выдавать себя. Нельзя чтобы хоть кто-то понял, кто я. Иначе не уйти ни мне, ни страже от сюда целыми и невредимыми.

Ощущая остатки волнения, которое пробирается до самых костей, нервно поправляю оружие за поясом рубахи, чтобы никто его не увидел, и двигаюсь вперед. Прочь от проблем.

Сначала мед, потом костры, а дальше буду смотреть по ситуации. Надо быть, как все – слиться с толпой, отойти подальше от точенных саблей и несколько раз прыгнуть через кострище посреди княжеского двора. Не зря же Девана с Тарой потратили на меня свои силы и время. Нельзя подводить богинь. Нельзя позволять им думать, что я испугаюсь других.

Я пробираюсь через людей к лавке с горячими пирожками, кидаю несколько медяков улыбающейся девчонке и беру в руки горячее тесто. Пальцы обжигает. Слюна скапливается во рту, и я откусываю добротный кусок, в блаженстве прикрывая глаза. Не помню, когда в последний раз пробовала что-то вкуснее. Не помню, когда ощущала вкус сочной капусты и яиц на языке. Но невероятное ощущение счастья на столько сильно захватывает меня, что даже не замечаю, как оказываюсь около другого торговца.

Мною движет ошеломительное чувство далекого детства, да такое будоражащее, что сердце вот-вот готово выпрыгнуть из груди. Будто я снова та маленькая девочка, которая отпросилась у батюшки-князя на рынок, чтобы купить несколько побрякушек для себя и младших. Словно не прошло много горестных событий, перевернувшись мой мир с ног на голову. Дикое желание вновь ощутить что-нибудь человеческое, заставляет ноги нестись вперед, обгоняя других, и не позволяет задуматься о том, что я должна контролировать себя. Уж точно не сейчас. Все вокруг так заманчиво, так реалистично и доступно, что я не могу отказаться от этого: побыть живой, наполненной силой и человеческой жизнью.

Все еще жуя пирожок, осматриваю горящим взглядом очередную лавку. Нахожу две одинаковые статуэтки воющих волков и, не задумываясь, покупаю их для младших. Мой кошель пустеет с каждой минутой все быстрее, но я не останавливаюсь. Вскоре в руках оказываются еще несколько игрушек из дерева для младший, два клинка для Деваны и одно маленькое зеркало с тонкой расписной ручкой для Тары.

Сама же я только набиваю желудок, желая вдоволь насладиться человеческой едой. Так что вскоре сладости уступают место наваристой похлёбке, а ягодный кисель сменяется на горькую медовуху. Я ощущаю давно позабытое счастье, которое заставляет сердце биться, как сумасшедшее, и сама вливаюсь в толпу из девиц, танцующих вокруг костра. Мечтая хоть на какое-то время отпустить тяжелые испытания, боль и обиду на мир, я хватаюсь за первый подставленный локоть, чтобы вести хоровод. Перепрыгиваю с ноги на ногу, предоставляя всю себя быстрому танцу.

Переливчатое звучание жалейки, гуслей и ложек кружат голову. Звонкие смешки стоящих рядом девиц превращают меня в маленькую девчонку, и я, полностью позабыв про осторожность, закрываюсь от всего, что находится за стенами крепости. Только этот момент, только боль в ногах от стремительных танцев, только хмельной смех и мимолетное чувство свободы.

В какой-то момент меня хватают за талию, приподнимая над землей, передают дальше в руки, и так по кругу. Я хохочу от счастья, забывая про собственную безопасность, с которой живу уже больше семи зим, и растворяюсь во всех звуках вокруг. Мои щеки горят от широкой улыбки, горло саднит от задорных песен, и я сама позволяю крепким рукам юношей крутить меня по кругу, чтобы выбиться из сил. Все-таки богини оказались правы. Этот праздник был необходим мне, как чистый воздух здешних лесов.

Когда музыка замедляется, в центр круга выходит жрец, заставляя нас всех остановиться и почтенно поклониться ему. Одетый в белые одеяния, он поднимает руки к небу и начинает запеваться песню в честь Марены:

Мара. Морена.

Белая царевна.

По миру гуляла, мир замело.

Мара. Морена.

Косы до колена.

Вьюги разбудила.

Ей весело (3).

Я с нескрываемым восторгом слежу за тем, как остальные, берясь за руки, начинают подпевать жрецу. Юноши, девицы и даже старцы опускают головы, чтобы показать Марене почтение, и как они славят ее за холодные зимы и стуженые избы. Все княжество благодарит богиню за самое темное время года и с почестями провожает ее, чтобы встретить долгожданную весну.

Легкий толчок в бок развевает магический ритуал, и я дергаюсь от неожиданности в сторону. Все мышцы напрягаются от опасности, когда справа от меня оказывается мальчишка, держащий в руках мой кожаный кошель. Его карие глаза наполнены страхом от содеянного, но он делает несколько неуверенных шагов назад, замечая на себе мой недоуменный взгляд, и бежит. Да так быстро, что я даже на секунду теряюсь от такой наглости. Спина мальчишки проворно лавирует между людьми, и я теряю его их виду.

Маленький бесеныш!

— Яра, все хорошо? — голос Грезы выводит меня из ступора. Я слышу, как он взволновано звучит, и тут же покидаю хоровод. Надо догнать мелкого наглеца и отпороть так, чтобы больше неповадно было.

В венах бурлит кровь. Злость, которую я ощущаю каждой клеточкой тела, придает сил, и я двигаюсь все быстрее, грубо расталкивая людей на пути. Надо остановить мальчишку, иначе ему повстречается дружина, а она церемониться не станет. Отрубит руку по самую культяпку и даже не посмотрит на то, что мальчонке нет и десяти зим от роду.

— Ты в порядке? — спрашивает Радим.

— Что происходит? Мы чувствуем, как ты злишься.

Я пытаюсь отгородиться от младших, пробираясь к светлой макушке, которая только что спряталась за ветхим сараем.

— Я цела, просто...

— Что? Тебе угрожает опасность? — Греза злится в моих мыслях, и даже сквозь такое большое расстояние я чувствую, как она готова сорваться с места, чтобы прибежать сюда и спасти меня.

Делаю осторожный бесшумный шаг, боясь спугнуть мелкого воришку. Аккуратно заглядываю за угол и вижу, как он вынимает несколько монет, пробуя их на зуб. Мало того, что украл, так еще и не верит в подлинность денег? Ну, каков засранец!

— Яра! — злой голос брата заставляет меня вздрогнуть от неожиданности и раскрыть свое укрытие.

Мальчишка подскакивает на месте, роняя несколько медяков, и оборачивается в мою сторону, как запуганный лесной зверек. Он замечает опасность и вновь сбегает, оставляя за собой лишь глубокие следы на снегу.

Вздыхая от раздражения, я наклоняюсь, поднимаю несколько грязных монет и крепко сжимаю их в ладони.

— Перун тебя побери, Радим! Какого лешего? — грубость срывается раньше, чем я успеваю об этом подумать. — Хватит лезть в мою голову!

— Мы волновались. Твое сердце так быстро билось, что мы решили... — растерянно говорит Греза, не ожидая от меня такой реакции.

— Не надо решать за меня. Я в силах защитить себя сама.

— Яра, — сквозит предупреждение в словах брата. — Не надо. Мы хотим помочь тебе.

— Не уходите из укрытия. Оставайтесь с Деваной и Тарой.

— Я чувствую, как ты сдерживаешь силы. Мне это не нравится. — Перед глазами мелькает картина, как Греза перетаптывается с лапы на лапу, будто я вижу это наяву. Связь между нами так сильно трещит под кожей, что становится больно, и я приваливаюсь к сараю, сдерживая стон.

— Греза права. Мы нужны тебе. — Глаза застилает белая пелена, и я вижу, как Радим двигается вперед, выходя из укрытия.

Все мышцы сковывает страх, что он вот-вот появится в крепости, что снова будет беда, от которой я могу его не спасти. Вдруг в этот раз я не успею прийти к нему на помощь? Вдруг я потеряю их? И все наши старания будут напрасны? Нет, нельзя. Я не могу подвергать опасности младших. Не могу положить на плаху все наши труды, забывшись в старых ощущениях.

— Нет, не нужны. — Не позволяя брату совершить ошибку, мысленно заставляю его остановиться. Протискиваюсь сквозь тягучие, как смола мысли, и нахожу белую нить, связывающую нас с Радимом. Сжимаю ее невидимой рукой и оттягиваю назад. Радим замирает, все его мышцы, как и я сама, напрягаются и он застывает на месте.

— Яра... что ты делаешь? — Брат недоуменно пытается сдвинуться с места, и я ощущаю это больше физически, нежели вижу. Вся его сила скапливается под лапами, которые вспарывают когтями заледеневшую землю. Радим хрипит от тяжелого дыхания, и вытягивает себя на несколько пядей вперед. Наперекор моей силе.

Сквозь сжатые зубы лучше нащупываю вокруг своего сердца связь, и наматываю ее на кулак. Скулеж брата как хлёсткий удар откидывает меня назад. Ударившись спиной о стену сарая, я оседаю на землю от раздирающей боли и хватаюсь за горло, из которого вырывает рык отчаяния. Но не мой, а Радима.

Связь, дарованная нам Перуном, как благословение, могла быть как нашим верным помощником, так и самым опасным врагом. Мне не позволялось распоряжаться такой силой, как вздумается. Я не имела права трогать наши нити, переплетенные в моей душе, чтобы дотронуться до жизненной силы брата или сестры. Но в такие моменты, как этот, когда младшие готовы прибежать ко мне на помощь, я нарушу закон. Пойду наперекор правилам и сделаю больно нам всем, лишь бы они оставались там, где есть сейчас – в безопасности.

— Не надо, старшая. Не запрещай нам! — глаза Грезы, как два оникса, предстают перед взором, и я хватаюсь за грудь. Жар опаляет кожу, не дает мне дышать. Сопротивление сестры делает только больнее всем нам, но она все равно продолжает бороться за свою нить, видя, что я сделала с братом. Не позволяет мне ухватиться невидимой рукой за нее. Оттягивает неизбежность момента. — Не делай этого!

— Яра! — надломленный голос Радима режет все внутренности без клинка. Он тоже пытается отгородиться от меня, хочет захватить свою нить обратно в свою власть, но я не позволяю ему этого сделать.

Не обращая внимание на удушающую боль и слабость, я прикрываю глаза, чтобы сконцентрироваться на нитях Радима и Грезы и забрать их на время себе. Представляю, как другая рука впивается с накаленную черную нить сестры. Заставляю сжать в ладонях силы младших, и подчиняю их себе.

— Оставайтесь на месте. Не смейте делать ни шага. Я приказываю вам. — говорю я и, прикрыв глаза, отрываюсь от связи.

В мыслях проясняется и звучит кристальная тишина. Я знаю, что потом Радим обидится за мой опрометчивый поступок, а Греза выскажет все, что обо мне думает. Но они сами отправили меня сюда. Заставили прийти на праздник, чтобы я насладилась простой, смертной, человеческой жизнью, а теперь напоминают, что никакой жизни нет.

Только вот у людей нет связи с волками-перевертышами, и никто из них не может мысленно общаться со своими братьями и сестрами. Так что, пусть злятся сколько угодно. Не им сейчас решать, что мне нужно делать, и как я должна справляться с проблемами, которые случаются почти с каждым в этой бренной жизни. Я могу сама разобраться с мальчишкой. Могу злиться от того, что у меня украли кошель, и могу позволить себе остаться одной.

С тяжелым вздохом отталкиваюсь от стены сарая и поправляю на плече сумку с подарками. Под ребрами неприятно ноет от силы, которую я завязала на тугой узел, запрещая брату и сестре влезать в голову, и делаю шаг вперед. Потом еще один. И еще. Надо вернуться на рынок и отгородиться от боли, снова попробовав людских яств.

Решив, что последние монеты стоит потратить на что-то сладкое, направляюсь к очередной лавке. За ней стоит высокий мужчина и разливает по чаркам парное молоко. Его теплая улыбка касается моей израненной души, когда он протягивает мне напиток:

— Выпей, девица. В молоке моей сила есть. Будешь всю ночь скакать чрез костер, да песни Маране петь, чтобы она благословила для нас следующую зиму.

Я забираю чарку из его больших рук и делаю жадный глоток. Жирное молоко с только что сдоенной пенкой оставляет на языке сладкий привкус, который я никак не могу распробовать и понять. Но надеясь, что слова мужчины будут правдивыми, выпиваю остатки залпом и ставлю перевернутую чарку на столешницу лавки. Силы мне сейчас необходимы, как никогда. Мне все еще нужно держать себя в руках, иначе собственная сила сломит чары Тары и Деваны, а также впустить в голову разъяренных младших.

Нельзя подвергать их опасности. Лучше погибну сама, чем позволю их любви спасти меня. Они все, что осталось в моей жизни. Единственные, за кого я готова спалить мир дотла и всех людей, причинивших нам немало боли.

Новые проблемы, которых и так прибавилось за последние месяцы во время наших путешествий, сейчас не нужны. Достаточно младших, готовых пожертвовать собой, позабыв про то, что после нашей мести, смогут вернуть себе человеческое обличье. Поэтому лучше мы поссоримся, но я оберегу их от беды, чем позволю разрушить все то, к чему мы так долго шли.

Я с улыбкой смотрю на мужчину, намереваясь попросить добавки, но перед глазами плывет его образ. Тело и голова продавца превращаются в мутное пятно, пока остальной мир сжимается вокруг меня, не давая сосредоточиться. В висках стучит, а кровь громким эхом отдается в ушах. Упираясь о лавку, я делаю глубокий вдох, не понимая, что происходит, и пытаюсь вымолвить хоть слово, но язык не шевелиться. Он вдруг становиться тяжелым. Слова вязкой жижей скапливаются во рту, и вся моя жизненная сила куда-то резко улетучивается, оголяя правду. Оголяя меня настоящую. Магия Тары и Деваны больше не существует.

С опаской я смотрю по сторонам, надеясь, что люди не заметят, как поменялся цвет волос и как меня не держат ноги, а потом нетвердой походкой отхожу от лавки, чтобы найти место, куда могу присесть и прийти в себя. По пути медленно, словно в тягучем и опасном сне, я оглядываюсь назад на продавца сладкого молока, но за прилавком никого не замечаю. Он исчез, как утренний туман над рекой. Только что стоял и улыбался, а сейчас растворился, как голодный мираж. Медленно моргаю, чтобы понять, что, огонь Перуна, происходит, как вдруг меня хватают за руку и тянут куда-то в сторону.

Голова налита свинцом, ноги не слушаются, и я иду за незнакомым мне человеком, не соображая, где нахожусь. Мысленно мечусь в агонии, не понимания, что случилось с моим телом, а потом ощущаю прохладную стену. Спина покрывается мурашками от приятного ощущения, и я расплываюсь в довольной улыбке.

Хорошо... Как же хорошо...

Чувствую, как зимний холод дерева на мгновение отрезвляет разум, но все равно не могу подчинить руки и ноги, чтобы уйти. Сбежать, как можно дальше. От опасности, в которую, похоже, сама добровольно сдалась.

— Красивая, — скрипучий мужской голос касается мочки уха. — Красивая и глупая.

Его смех врезается в меня и заставляет приоткрыть налитые усталостью глаза. Грязный, в ободранных лохмотьях вместо одежды, парень предо мной кажется слабым. Я думаю, что он не сможет причинить никакого вреда, но его сильные руки, которые с резвостью развязывают шнуровку на сарафане, заставляют меня напрячься. Потому что он хочет воспользоваться мной. Сделать больно, пока я не могу дать ему отпор.

Слабость. Невообразимая слабость, которая ломает кости изнутри. Откуда она взялась? Почему я не чувствую своего тела? Почему не могу поднять руки, достать серп из-за пояса и заставить парня ответить за его жестокость?

— Мы видели, как ты швыряла медяки на каждый прилавок, шлёндра. Наблюдали за тобой. Видели, как ты веселилась, девка. И захотели забрать все твои деньги себе. — его ледяные пальцы доходят до последней петли на сарафане и резко дергают на себя. Сарафан раскрывается, предоставляя мужчине меня в одной рубахе, но я никак не могу поднять рук, чтобы прикрыться.

— Пу... Пуст...

— Что? — спрашивает он, и я улавливаю в его голосе нотки насмешки. Незнакомец знает, что делает, поэтому специально приближается ко мне еще ближе, шепча на ухо. — Что ты хочешь сказать, девка? Хочешь, чтобы я отпустил тебя, дрянь?

Он шарит холодными руками по моему телу, стаскивает с плеча сумку и кидает ее куда-то в сторону. Я прослеживаю затуманенным взглядом, как сумка падает в сугроб и из нее выпадают те самые игрушки, которые были куплены для младших. Они рассыпаются на снегу, как ненужные вещи и мне почему-то становится от этого больно. Одинокие, холодные и словно никому не нужные.

— Сначала я посмотрю, что ты скрываешь под рубахой, — говорит мужчина, — а потом заберу у тебя все. Теперь ты моя.

Я пытаюсь отодвинуться от мужчины, надеясь увеличить между нами расстояние, но стена за спиной не дает мне этого сделать. Слабость, окутывающая с ног до макушки, никак не покидает тела, и я не понимаю почему. Как она оказалась во мне? Что случилось?

— Маковое молоко, — голос громовержца проникает в сознание острой иглой. — Ты выпила маковое молоко, Ярогнева. Они опоили тебя, дитя.

— Владыка...

— Если продолжишь бездействовать, то умрешь. Хватит терпеть! Возьми себя в руки!

В глазах начинают сверкают молнии. Все тело, каждая мышца и сухожилие пронизывает проклятая сила Перуна. Он дает мне ее. Позволяет напитаться своей энергией, чтобы спастись.

— Владыка, я не знаю, что мне делать. Я не чувствую своих сил. — мысленно говорю я, и изо всех сил стараюсь снова открыть глаза.

Незнакомый мужчина, уже поднявший полы моей рубахи, стягивает вниз шнуровку на штанах и расплывается в отвратительной улыбке. Он жаждет момента, чтобы обесчестить меня, разорвать на куски и забрать то, что ему не принадлежит. В его глазах плещется безумие, которое поражает до глубины души, и я вдруг начинаю ощущать все могущество владыки.

Молнии. Гроза. Энергия небывалых размеров. Все это просачивается под кожу. Я чувствую, как наполняюсь силой, как могу противостоять мужчине. И слабость наконец-то покидает меня.

Все мое существо охватывает небывалая злость. Она щекочет пальцы рук, пробирается змеей к сердцу, оседая на легких, и из меня вырывается громкий крик, который смешивается с громом в темных небесах. Яркая, светлая молния освещает небосвод, и я слышу, как где-то вдалеке кричат от страха люди. Разряд, освящающий княжество, в последний месяц зимы – предвестник беды. И я стану той, кто обрушит силы Перуна на тех, кто посмел сделать мне больно. Стану предвестником их смерти. Буду той, кем они хотят меня видеть.

Девушкой, которую прокляли боги.

— Да, дитя. — довольный возглас Перуна, как новый раскат грома в небе, придает уверенности. Я чувствую, как владыка поддерживает меня, как разрешает вобрать в себя всю его божественную силу. — Накажи обидчиков. Покажи, на что способно благословение твоего бога!

Очередная вспышка пронзает густые облака, и я полностью открываю глаза. Могущество, текущее по венам, подавляет все чувства, превращая меня в роковую неизбежность. Мужчина ошеломленно отшатывается от меня, во все глаза глядя на то, как между моих пальцев искрятся молнии.

— Ведьма... — пораженный увиденным, мужик отступает на шаг, и подает в снег, споткнувшись о свои спущенные штаны.

Я медленно подхожу к нему, превращая молнии в разряды энергии и, лукаво улыбнувшись, спрашиваю:

— Ты хотел забрать у меня все? Подумал, что сможешь украсть силы богов? — вскидываю руки вверх, даря перепуганным людям очередной грохотом грома. — Так получи все, бес. Испытай Перуново проклятие на себе!

Впитав всю энергию неба, ловлю разряды молний на кончиках пальцев, проникающие через все тело, и направляю силу на мужчину. Нечеловеческий крик сливается с запахом смертной вони, и передо мной предстает обугленное тело, с раскрытым от страха ртом.

1. Домра — русский народный струнный щипковый музыкальный инструмент.

2. Сулицы — старинное ручное, холодное оружие, род копья или рогатины, также метное копьё, разновидность метательного оружия.

3. Песня "Морена" — группы Покров Этно.