Глава 1. Кровь оленя

— Что ты замерла, как ужаленная?! Давай стреляй!

— Помолчи, Греза.

Облачко пара вырывается изо рта, пока я натягиваю тетиву. Раскрасневшиеся пальцы обжигает от колючего холода, они уже давно окоченели на морозе, грезя о тепле. Мне и самой хочется оказаться где-нибудь около печи, выпить заваренных трав и уснуть наконец-то в постели, а не на примерзлой земле. Поэтому остается только мечтать о доме, крепче сжимая льняной тугой шнур, чтобы не дай боги отпустить тетиву раньше времени.

— Вот же копуша.

— А я про что? Стоит, телится, как корова...

— Да замолчите вы оба! — не выдерживаю я, бросая гневный взгляд на Грезу.

Крупный рогатый олень, который стоит в десяти саженях(1) от нас, испуганно поднимает от земли голову и прислушивается, шевеля заостренными ушами в разные стороны.

Голоса брата и сестры тут же стихают, когда они понимают, что добыча может в любой момент уйти у нас из-под носа. Только густые столбы дыма от их дыхания поднимаются вверх, мешая обзору, и это раздражает меня еще больше, чем глупая болтовня под руку. Звук натянувшегося шнурка на секунду придает сил и я, сделав последний вздох, отпускаю стрелу.

Свист.
Быстрый и разящий.
Меткое попадание.
Моя довольная улыбка и нетерпеливое поскуливание брата слева.

Олень на секунду замирает, будто все же услышал что-то подозрительное и опасное, а потом замертво падает на землю. Алая лужа крови быстро растекается под ним по белому снегу, обдавая свежую добычу еле заметным паром, пока последние капли жизни покидают тушу благородного животного.

— Прости нам, Девана(2), помыслы наши и даруй благословение, — быстро проговариваю я молитву, убирая за спину лук, — Без хитрости и жадности лишили мы твое дитя жизни, но ради пропитания и выживания.

— Закончила? — нетерпеливо спрашивает Радим, переступая с одной лапы на другую. Из его пасти капает горячая слюна, образовывая под моими ногами маленькую глубокую ямку, а сам он готов рвануть вперед в любую секунду, лишь бы поскорее вцепиться оленю в глотку.

— Сказал бы спасибо, что я защищаю тебя от Деваны.

— Старшая, не томи! — о ногу трется теплым мехом Греза, — Можно ли?

— Думаю, что да. Богиня не настолько злопамятная, чтобы...

Договорить я не успеваю. Радим и Греза отталкиваются от земли своими большими лапами, перескакивают через сугроб и на всей скорости бегут к убитой добыче. Их хвосты стоят торчком, а уши от предстоящей трапезы прижимаются к голове. Только шерсть поднимается дыбом, давая мне ясно понять, что каждый из них слишком голоден, чтобы из вежливости дослушать, что же хотела сказать старшая сестра.

В лесу, который охраняет Девана, охотиться разрешается лишь после дозволения богини, но я всегда бессовестно пользуюсь положением, чтобы добыть без её одобрения обед для нас с братом и сестрой. Они, конечно же, тоже злоупотребляют тем, что старшая сестра прислужница самого Перуна. Из-за чего в последнее время ужасно ленятся и просят меня без конца выслеживать добычу пожирнее, нежели напрягаются сами. И я иду на уступки, позволяя помыкать собой, как какая-то служанка.

Вот и сейчас, отрывая куски мяса вместе с шерстью оленя, два длинных хвоста — черный и белый, — с треском уплетают наш общий ужин без мысли о какой-либо благодарности. И пока я отчитываюсь дочери своего владыки, они оставляют мне на потом только редкие красные ошметки на костях животного.

— Огонь Перуна вас побери, — качаю я головой, но отрывать младших от еды не решаюсь.

Мы находимся в пути больше недели, и ели в последний раз два дня назад. Поэтому, слушая их хрипящее чавканье, я благосклонно отхожу в сторону к реке, чтобы набрать в бурдюк воды и, похоже, остаться без ужина.

На мое удивление вода оказывается намного теплее морозного ветра. Она журчит между пальцами, наполняя собой сосуд, и пытается хоть как-то отогреть мои окаменевшие пальцы, пока над головой шуршат снежные кроны деревьев и мелодично поют снегири.

Родной лес встречает добродушно и с щемящим сердце уютом. Поэтому я позволяю себе расслабиться и насладиться моментом. Вокруг спокойно. Будто никто не смеет нарушать покой жителей леса. И только чавканье брата и сестры позади бесстыдно портит все умиротворение.

Зима в этом году выдалась пугающе холодной. Отчего в недрах березовых и хвойных рощ, где обычно обитают стада оленей, находить пропитание в разгар морозов становиться все сложнее и сложнее. Животные осели в своих норах и берлогах, не показываясь человеку, а люди в деревнях и сёлах сжигали в печах все больше дров, чтобы пережить очередные проделки богов.

Я смотрю вдаль и пытаюсь вспомнить, сколько нам осталось идти до ближайшего княжества, как вдруг сзади звонко хрустит ветка под чьим-то тяжелым шагом. За поясом вибрирует холодный металл, и я тут же выхватываю серп, резко разворачиваясь и подставляя лезвие в горлу незнакомца. Точнее незнакомки.

— Здравствуй, Ярогнева.

— Огонь Перуна, Марена(3)! Какого лешего?!

Шкура бурого медведя прикрывает Марене плечи, тяжелая кольчуга защищает нагое тело, а кожаная юбка в пол закрывает длинные сильные ноги, пока босые ступни утопают в снегу, словно в мягкой перине. Богиня зимы и смерти возвышается надо мной на добрую пядь(4), но это не мешает мне тягаться с ней силой.

Её губы растягиваются в ленивой улыбке, глаза лукаво блестят, и из уст льется приятный, глубокий, тягучий, как мед, голос:

— Интересно, а как бы ты встретила Девану?

— Точно так же. Не подкрадывайся ко мне.

Марена наклоняется ближе, опаляя мое лицо холодным, как лёд, дыханием, пока её шея натыкается на острие серпа. Глаза богини сверкают словно молнии в ночном небе, а алые губы, цвета спелой рябины, медленно превращаются из улыбки в настоящий оскал.

На месте, где сейчас соприкасаются её белая кожа и холодный металл, появляется неглубокая, но ощутимая рана. Я чувствую, как с каждой секундой серп разрезает плоть Марены, но отступать не собираюсь. Не вижу смысла сдаваться перед той, кто не истечет кровью и точно никогда не умрет.

— Ярогнева, не заставляй меня ругаться с тобой сегодня.

— Тогда отойди, — спокойно предупреждаю я, все еще не убирая серп от белоснежной шеи.

Марена закатывает глаза и щелкает пальцами. Оружие исчезает из моих рук, по волшебству появившись в её ладонях. Она обхватывает пальцами, которые усеяны перстнями, короткую рукоять, чтобы рассмотреть серп лучше, и пренебрежительно фыркает.

— Братец потрудился на славу. Дал серпу силу и магию. И все для какой-то смертной, — богиня качает головой, — Надо же, — вертит она в руках мой месяц, — А какой баланс! — Марена подкидывает серп в воздух и ловит его пальцем, который вытягивает перед собой вперёд, чтобы кончик изогнутого лезвия воткнулся в кожу. — Отдать тебе мое же оружие? Это было смело с его стороны.

— Довольно, — быстрым, но лёгким движением я хватаю серп и прячу его за пояс кожаного ремня. — Этот серп моё оружие. Не надо трогать его.

— Не забывай, кто воскресил тебя, дитя.

Я ухмыляюсь и наклоняюсь, чтобы поднять бурдюк, который уронила из-за внезапного любопытства богини. Марена одна из сильнейших богини в пантеоне, все боятся и почитают её, как вестницу смерти. Только вот она никогда не покажется человеку без нужды. И сейчас, намерено появившись передо мной, Марена явно чего-то хочет от меня получить. Я хоть и была когда-то, как она говорит, смертной, но помыслы великих богов всегда понимаю. И чаще всего это ничем хорошим не заканчивается.

Жди беды, Ярогнева. Жди беды.

— Прошение было Перуну, — напоминаю я, затягивая шнурок на горлышке бурдюка, чтобы не расплескать воду, — И то, что он призвал тебя к обряду, уже не мои проблемы.

— Маленькая, наглая девчонка! — восхищение в голосе Марены заставляет меня улыбнуться. Какие бы ссоры между нами не случались за все время моего служения, богиня прекрасно знает, что я достойна быть прислужницей Перуна. — Была бы ты все еще человеком, служила бы не у моего братца. Твой несносный нрав да к делу хорошему, цены бы тебе не сыскать.

— Незачем говорить об этом, — отмахиваюсь я от неё, — Ты чего-то хотела, или просто так, на ужин зашла?

Марена вскидывает брови от удивления и громко смеется, поправляя на себе шкуру.

— Нет, Ярогнева, я тут не за этим, — она обходит меня, улыбаясь и нарочно игнорируя вопрос, — Мне интересно только одно. Как прошла твоя охота?

Я оглядываюсь назад. Греза и Радим, опустив низко головы, все ещё стоят над оленем, жадно проглатывая большие куски теплого мяса.

— Как видишь, удачно. Младшие всегда до одури голодные. Уже устала вымаливать прощение у Деваны ради их животов.

— Ярогнева, ты прекрасно поняла, про какую охоту я толкую.

Все тело прошибает холодный пот, и я остро ощущаю, как начинают дрожать руки вместе с зарождающейся внутри яростью вперемешку со злобой. Перед глазами пляшут голубые огни, пробуждая проклятую силу Перуна, но я изо всех оставшихся сил после похода пытаюсь взять над ними контроль. Поддаваться эмоциям перед сестрой владыки я желанием не горю. Ни за что.

— Внук великого князя Владорода мертв, — выдавливаю я из себя сквозь зубы, сжимая кулаки. — Он был последним.

«Не сдавайся! Не поддавайся эмоциям! — мысленно приказываю я самой себе и впиваюсь ногтями в кожу ладоней, — Будь сильнее этого!».

Марена шагает вперёд, обхватывает мою голову руками и, наклонившись, оставляет легкий поцелуй на лбу. От прикосновения губ богини по всем венам, мышцам и нервам пробегаются яркие вспышки возбуждения и благословения, которые перерастают  в тяжкий груз на плечах. Ноги подгибаются и я, тяжело упав на снег, сильно зажмуриваюсь готовясь к подступающей, невыносимой, но быстрой пытке.

Разящее копье боли пронзает грудь изнутри, разрывая ее на части. Жар, такой же горячий как костровые угли, разливается по рукам, ударяя звонким гулом в голову. И пока сердце бешено стучится о ребра, не давая нормально дышать, я стараюсь сохранять рассудок, чтобы не поддаться искушению закричать. Мысль, что все это оправдано, что все заслуженно, заставляет меня терпеть и сильнее сжимать зубы.

Нельзя кричать.
Нельзя кричать!
Ты должна вытерпеть боль. Должна!

Мгновение. Пронзительное и острое.
Свобода и опустошение.

И вот ещё одна очередная и желанная ниточка, связывающая меня и всех богов, обрывается. Позволяя наконец-то вздохнуть полной грудью.

— Ты молодец, Ярогнева, — ладонь Марены нежно опускается на мою голову и начинает аккуратно ее поглаживать, — Молодец. Осталось немного, дитя.

Да, совсем чуть-чуть. Ещё два поцелуя богини смерти и я стану ближе на шаг от снятия проклятия, которым боги наказали меня по вине матери и отца.

1. Сажень — старорусская единица измерения расстояния, равная 2,16 метрам.
2. Девана — славянская богиня охоты. Дочь Перуна, супруга Святобора.
3. Марена — в славянской мифологии могучее и грозное божество, богиня Зимы и Смерти.
4. Пядь — старорусская мера длины, изначально равная расстоянию между концами растянутых пальцев руки — большого и указательного (примерно 17,78 см).