В свете и тьме.

Так шли наши дни здесь. В поисках смерти. Казалось, нам всё предрешено — рано или поздно Вальтер найдёт нас, или мы сами полезем в его логово, и тогда уже никто не выйдет живым. Эта мысль висела в воздухе, как густой туман, отравляя даже редкие минуты покоя.

Однажды ночью, когда Том куда-то уехал, мне не спалось. Я ворочалась с боку на бок, считала овец, пыталась дышать по методике релаксации — ничего не помогало. В голове крутились обрывки планов, страхи, вопросы без ответов. В конце концов я встала, на цыпочках подошла к двери, накинула халат поверх ночной рубашки и выскользнула в коридор.

Свет горел только в одной комнате — той, где Билл устроил себе импровизированный кабинет. Я заглянула в приоткрытую дверь. Он сидел за компьютером, уткнувшись в монитор, и быстро строчил что-то на клавиатуре. Свет монитора освещал его сосредоточенное лицо, делая его ещё более похожим на Тома — и одновременно совсем другим. Мягче, спокойнее, без той вечной, выжженной ярости в глазах.

Я тихонько постучала костяшками по косяку.

— Не спится? — спросил он, не оборачиваясь, но я заметила, как уголок его губ дрогнул в улыбке. Видимо, услышал мои шаги задолго до стука.

— Неа, — я шагнула внутрь. — Можно к тебе?

Он любезно отодвинул стул рядом со своим, жестом приглашая сесть.

— Спрашиваешь. Составь компанию старому затворнику.

Я села, поджав под себя ноги, и уставилась на монитор. Там было открыто несколько окон: сканированные документы, старые фотографии, какие-то архивы.

— Нашёл что-то? — спросила я.

— Да, — его голос стал серьёзным. — Взгляни на это.

Он развернул монитор так, чтобы мне было лучше видно, и начал листать изображения. Я увидела тот самый крест — но не тот, что лежал в тайнике, а какой-то другой, похожий, но явно более старый, с потёртостями и следами времени.

— Это гравюра шестнадцатого века, — объяснил Билл. — Из архивов одного европейского монастыря. Я нашёл её в оцифрованных коллекциях.

— Похож на наш, — заметила я.

— Потому что это он и есть, — Билл увеличил изображение. — Видишь эти камни? Рубины и сапфиры. Такое сочетание встречается крайне редко. Этот крест — не просто сокровище. Это артефакт с очень тёмной историей.

Он переключил на другой документ — старинный манускрипт на латыни, с потёртостями и пятнами.

— Я покопался в архивах, связался с одним знакомым историком. Оказывается, этот крест принадлежал когда-то одному из приближённых императора Священной Римской империи. Его звали Отто фон Лютцов. Он был доверенным лицом, но в итоге его обвинили в государственной измене. Приговор — смерть. Но перед казнью он успел передать этот крест своим сторонникам.

— И что в нём такого особенного? — спросила я.

— А то, — Билл понизил голос, — что внутри креста, по легенде, спрятаны документы. Письма, дневники, финансовые записи, компрометирующие самого императора и его ближайшее окружение. Если бы эти документы всплыли, рухнула бы половина знати того времени.

— То есть это не просто сокровище, это... оружие? — догадалась я.

— Именно, — кивнул Билл. — Оружие шантажа. И оно переходило из рук в руки веками. Каждый, кто владел им, либо становился невероятно могущественным, либо погибал. Судя по тому, что я нашёл, в девятнадцатом веке крест оказался у одного немецкого банкира. А тот, в свою очередь, заложил его в сейф своего банка. И когда банк разорился, крест исчез.

— И как он оказался у вашего отца?

— А вот тут самое интересное, — Билл открыл ещё одно окно. — Мой отец, твой биологический отец Тобиас Вальтер и Листинги-старшие — они были партнёрами в одном деле. В конце девяностых они наткнулись на информацию о том, что крест где-то в Европе. Начали охоту. Каждый хотел заполучить его первым. И когда мой отец нашёл его... он не стал делиться. Решил, что это его личный пропуск к власти.

— И тогда началась война? — спросила я.

— Да. Твой отец инсценировал свою смерть, чтобы уйти в тень и манипулировать всеми. Листинги-старшие остались с тобой на руках — младенцем, которого нужно было растить. Они удочерили тебя, но, видимо, планировали использовать как рычаг давления на Вальтера, если он объявится. А мой отец... мой отец просто хотел вернуть крест и восстановить справедливость. Но Вальтер подставил его, заставив Георга поверить, что Каулитцы убили его родителей.

— Замкнутый круг, — прошептала я.

— Именно. И разорвать его можем только мы. Правда в том, что этот крест — не проклятие. Это просто инструмент. Вопрос в том, кто и как его использует.

Мы говорили ещё долго. Билл показывал мне документы, фотографии, письма. Я слушала, задавала вопросы, пыталась уложить в голове эту невероятную историю, уходящую корнями в глубину веков. Крест, который видел императоров и банкиров, предателей и героев. И теперь он лежал в тайнике, ожидая своего часа.

Когда я наконец вернулась в свою комнату, было уже далеко за полночь. Я легла в кровать, уставилась в потолок, прокручивая в голове всё услышанное. Глаза слипались, но мысли не давали покоя. И вдруг я почувствовала — кто-то гладит меня по голове.

Я вздрогнула, но сразу узнала это прикосновение. Тёплая, шершавая ладонь, медленно перебирающая мои волосы. Я открыла глаза — надо мной склонился Том. Уставший, с тёмными кругами под глазами, но с тем самым, опасным огоньком во взгляде.

— Ты вернулся, — прошептала я и, не успев подумать, обвила его шею руками и прижалась к нему.

Он замер на секунду, а потом его руки обняли меня в ответ, крепко, почти до боли.
— Соскучилась? — спросил он хрипло, уткнувшись носом в мои волосы.

— Очень, — призналась я, удивляясь самой себе. Ещё полгода назад я бы скорее умерла, чем сказала такое Тому Каулитцу.

— Где ты был? — спросила я, чувствуя, как от его прикосновения по коже бегут мурашки.

— Ездил проверять маршрут, — он сел на край кровати. — Встречался с человеком, который будет пилотировать вертолёт. Всё в силе. Завтра ночью вылетаем.

— А это безопасно?

— В нашем мире ничего не безопасно, — усмехнулся он, стягивая куртку и бросая её на пол. — Но этот парень — старый друг отца. Доверять ему можно. Настолько, насколько вообще можно доверять в этом дерьмовом мире.

Он стянул куртку, потом футболку, и я залюбовалась игрой мышц на его спине в тусклом свете ночника. Он повернулся ко мне.
— Ты не против? — спросил он, кивая на кровать. — Я ужасно устал.

Я отрицательно покачала головой, чувствуя, как щёки заливает румянец.

Он лёг рядом, поверх одеяла, закинул руки за голову и уставился в потолок. Я повернулась на бок, чтобы видеть его лицо.

— Знаешь, — сказал он после долгой паузы, — нам нужно выловить Георга. Попытаться вразумить его.

— Что? — я даже приподнялась на локте. — Ты серьёзно? После всего, что он сделал?

— Он не сам это делал, Кейти, — голос Тома звучал устало, но твёрдо. — Им манипулировали. Вальтер использовал его горе, его боль, его жажду мести. Георг — жертва не меньше, чем мы. Может, даже больше. Он потерял родителей, потом думал, что я убил его семью. Представь, что бы ты делала на его месте?

— И как ты планируешь это сделать?

— Пока не знаю, — признался он. — Но когда разберёмся с крестом, когда Вальтер будет обезврежен, я хочу дать ему шанс. Поговорить. Объяснить.

— А если он не захочет слушать?

— Значит будем решать по-другому. Но сначала я хочу попытаться.

Он вытянул руку и похлопал по кровати рядом с собой.

— Иди сюда.

Я придвинулась ближе. Он притянул меня к себе, и я легла головой ему на грудь. Его сердце билось ровно и сильно, убаюкивающе. Его рука легла мне на спину, поглаживая через тонкую ткань ночной рубашки.

— Ты знаешь, — начал он задумчиво, и его пальцы скользнули под ткань, коснувшись голой кожи, — я всегда хотел, чтобы ты была моей.

— Я помню, — прошептала я. — Ты держал меня в клетке.

— Да, — он усмехнулся, и его рука сжалась на моей талии чуть сильнее. — И я не жалею об этом. Потому что иначе ты бы никогда не оказалась рядом. Но теперь... теперь я хочу, чтобы ты была здесь по доброй воле. Чтобы ты сама пришла в эту тьму. Как... как человек, который будет рядом. Который не будет бояться меня. Который сможет смотреть в глаза и не отводить взгляд.

Я подняла голову и посмотрела на него.
— Сейчас я тебя не боюсь, — сказала я тихо.

— А можешь начать бояться, — усмехнулся он, но в глазах не было насмешки, только тепло.

— Сейчас я вижу другого человека. Того, кто рискует жизнью ради меня. Того, кто гладит по голове, когда мне страшно. Того, кто думает о моём будущем, даже когда вокруг рушится мир.

Он перехватил мою руку и поднёс к губам, поцеловал ладонь.

— Я никогда не думал, что смогу чувствовать что-то подобное, — прошептал он. — После всего, что случилось с моей семьёй, я думал, что во мне умерло всё, кроме ненависти. А ты... ты заставила меня чувствовать снова. Это страшно, Кейти. Страшнее, чем любой враг.

— Почему страшно?

— Потому что теперь у меня есть что терять, — просто ответил он.

— Может после всего этого я не захочу быть с тобой добровольно?— я игралась с ним и видела как в его глазах вспыхивает огонь.

— Тогда я запру тебя снова, — его голос стал низким, опасным, и он вдруг резко перевернул меня на спину, нависая сверху. Его глаза горели тем самым огнём, от которого у меня подкашивались колени. — Я хочу, чтобы ты выбрала быть моей.

— А если я выберу? — прошептала я, глядя ему в глаза.

— Тогда... — он наклонился и впился поцелуем в мою шею, прямо туда, где бился пульс. Его губы были горячими, требовательными, и я выгнулась, застонав. — Тогда ты узнаешь, каково это — принадлежать мне по-настоящему. Не как пленница. Как... равная. Как та, кто разделит со мной всё. И свет, и тьму.

— Ты пугаешь меня, — выдохнула я, но руки сами обвили его шею.

— Хорошо, — он оторвался от моей шеи и посмотрел на меня сверху вниз. — Без тебя я снова стану тем монстром, который не чувствует ничего, кроме ненависти. Ты сделала меня слабым, Кейти. И это бесит.

Он снова поцеловал меня, но теперь в губы — жёстко, требовательно, собственнически. Я ответила, чувствуя, как внутри разгорается тот самый, запретный огонь. Ненависть и желание, страх и влечение — всё смешалось в один дикий коктейль.

— Том, — прошептала я, когда он оторвался. — Я никуда не денусь.

— Знаю, — усмехнулся он, и его рука скользнула по моему бедру, задирая рубашку. — Потому что я не отпущу.

Мы замерли так на несколько секунд, глядя друг другу в глаза. В этом взгляде было всё — обещание боли, обещание страсти, обещание войны и мира одновременно.

— Завтра будет тяжёлый день, — сказал он наконец, убирая руку и ложась рядом. Он притянул меня к себе, обнял со спины, уткнувшись носом в затылок. — Спи.

Я закрыла глаза, чувствуя его дыхание на своей шее, его руки, обвивающие мою талию. Впервые за долгое время я чувствовала себя там, где должна быть. В руках монстра. Который стал моим домом.

И под этот ровный стук его сердца я провалилась в сон, зная, что завтра будет новый день. Новая битва. И мы встретим её вместе. В свете и тьме.