Разрушительные миры.

— Почему мне нельзя домой? — мой голос прозвучал слишком громко в тишине кабинета. — Что это всё значит, Том? Говори! Ты понял что-то, я видела твоё лицо!

Он стоял у стола, опершись на него костяшками пальцев, смотря в расстеленные перед ним документы, словно пытался прожечь их взглядом.
— Я сам до конца не знаю, — его ответ был тихим, усталым, и это пугало больше любой ярости. — Мне нужно время. Чтобы разобраться. Эти бумаги... я оставлю их у себя.

— Нет! — я рванулась к столу, хватая фотографии. — Это моя жизнь! Мне нужны ответы сейчас! Ты что-то знаешь! Ты что-то от меня скрываешь! Что ты понял? Скажи!

Он медленно поднял на меня взгляд. В его аметистовых глазах плескалась буря — боль, ярость, и тошнотворное озарение.
— Требуешь правды? Ладно. Присядь.

— Я буду стоять.

— Как знаешь. — Он закурил новую сигарету, сделал глубокую затяжку. — У моего отца был друг. Я даже не помню, как его звали. Но я помню его рыжую бороду. И фамилию — Вальтер. Он часто приходил к нам. Мне было года четыре, не больше. Смутные обрывки. Когда этот Вальтер... скончался. От болезни, как говорили. У него остался ребёнок. Совсем крошка. Младенец. Я помню, как моя мать нянчила его. Качала. Потом... потом ребёнок исчез. И я о нём забыл. До сегодняшнего дня.

У меня перехватило дыхание. Комната поплыла.
— Это... это то, о чём я думаю? — прошептала я.

— Кейти, пока ещё рано что-либо утверждать, — он говорил медленно, взвешивая каждое слово. — Но факты сходятся. Ты — Кэтрин Вальтер. Дочь того самого человека. А Листинги... — он с силой затушил сигарету, — Листинги тебе не родные.

— То есть мои родители... Георг... — я не могла договорить. Мир, и без того треснувший, рассыпался в прах.

— Послушай, то, что я скажу дальше, прозвучит ужасно. Но ты должна это услышать. — Его голос стал низким, металлическим. — У меня есть подозрение, что Вальтер и мой отец были замешаны в одном деле. Очень грязном. А родители Георга... они могли способствовать тому, что Вальтер «скоропостижно скончался». Но ребёнок, дитя, остался. И они его забрали. Взяли под опеку. Присвоили.

— И этим ребёнком... была я? — мой собственный голос донёсся до меня из какой-то пустоты.

— В документах ты — Кэтрин Вальтер. Поэтому да. Скорее всего, да.

Внутри всё оборвалось. Паника, черная и липкая, поднялась по горлу. Я задышала часто-часто, в глазах потемнело.

— Дыши, — резко сказал Том, но я уже не контролировала себя.— Успокойся, я всё узнаю, мы разберёмся, но тебе сейчас нельзя возвращаться к нему, ты понимаешь? — его слова доносились словно сквозь вату.

— НЕТ! — закричала я, и в крике выплеснулось всё: страх, ярость, бессилие. — ТЫ ЗНАЕШЬ БОЛЬШЕ! ТЫ СКРЫВАЕШЬ! ГОВОРИ! СКАЖИ МНЕ ВСЁ, ЧТО ТЫ ПРЕДПОЛАГАЕШЬ! КАКОЙ «КОНТРАКТ»? ПОЧЕМУ Я? ПОЧЕМУ ОН ВСЁ ЭТО ХРАНИЛ? ОТВЕЧАЙ!

Он смотрел на меня, и в его взгляде не было уже ничего, кроме леденящей, беспощадной решимости сказать всё.

— Хорошо. — Он закурил снова, его движения были резкими. — Изначально мы с Георгом... мы были друзьями. Мелкие бандиты. Пытались построить свой бизнес. Но когда я начал копать в кое-каких старых делах... я более чем уверен, что мои родители погибли из-за него.

Я замерла. Воздух вымер из комнаты.
— Твои... родители?

— Да. — Он выдохнул дым, не отводя глаз. — И теперь, когда ты принесла эти бумаги... пазл складывается. Мой отец дружил с Вальтером. Родители Георга убрали Вальтера. Забрали его дочь — тебя. Спустя годы... твои приёмные родители, Листинги, гибнут в автокатастрофе. В этот момент мы с Георгом уже враждуем. И у меня есть подозрение... нет, уверенность, что он подумал, будто это я причастен к смерти твоих приёмных родителей. В отместку... он убил моих.

От его слов, сказанных таким ровным, безжизненным тоном, по коже побежали мурашки.
— А как... как погибли твои родители? — спросила я, едва шевеля губами.

Он на несколько секунд замолчал, его взгляд стал отстранённым, ушедшим в прошлое. Я уже пожалела, что спросила, собралась извиниться, но он вдруг заговорил, и в его голосе впервые зазвучала неуловимая, леденящая дрожь.
— Мой отец отправился на одну сделку. С неё он, конечно, не вернулся. Его нашли в промышленной зоне. Официально — разборка между группировками. — Он сделал паузу. — А моя мать... моя мать вскрыла себе вены. В нашей ванной. Через три дня после его похорон. Я уверен, отца убили нечестно, подставили. А мать... её просто запугали до такого состояния, что она не выдержала. Она была... хрупкой. Не для нашего мира.

Я не знала, что сказать. Слова застревали в горле комом жалости и ужаса.

— А Билл? — тихо спросила я, видя, как он снова побледнел. — Кто это?

— Билл, — он произнёс имя так, словно оно было отлито из свинца. — Мой младший брат. Близнец. Младше меня на десять минут. Мы всегда были вместе. Когда я ушёл в бандитскую жизнь, он не одобрял. Но он... он хорошо общался с Георгом. Они даже дружили, какое-то время. Потом... потом Билл просто исчез. Однажды ушёл и не вернулся. Прошло столько лет... его, конечно, нет в живых. Но в бумагах Георга написано — «ликвидирован». — Он посмотрел на меня, и в его глазах горел адский огонь мести. — И за это... за это я отомщу этому засранцу. Обещаю.

Мне стало физически плохо. Кружилась голова, тошнило. Неужели... неужели мой брат (мой ли ещё брат?) подозревал Тома в убийстве наших родителей и потому убил его семью? В отместку? Это был какой-то кошмарный, порочный круг ненависти, в центре которого оказалась я. Слишком много. Слишком. Информация, боль, предательство — всё это обрушилось на меня лавиной. Я почувствовала, как подкашиваются ноги, как темнеет в глазах.

Я не успела упасть. Он оказался рядом мгновенно. Его руки подхватили меня, сильные и уверенные, понесли, уложили на широкий кожаный диван в углу кабинета.

— Кейти, нельзя же так, — его голос прозвучал прямо над ухом, тихий, неожиданно мягкий. — Ты не одна.

Я чувствовала, как его пальцы осторожно разглаживают мои спутанные волосы со лба, как его ладонь лежит на моей щеке. Это прикосновение, такое нежное, такое неподходящее, было якорем в бушующем море кошмара. Я зажмурилась, пытаясь отдышаться, и позволила этой странной, чужой заботе на несколько секунд стать реальностью.

Когда я открыла глаза, он сидел на полу рядом с диваном, его спина была прислонена к нему, голова запрокинута. Он смотрел в потолок.
— Я... я не знаю, что теперь делать, — прошептала я.
— Ничего, — ответил он, не меняя позы. — Сегодня — ничего. Просто будь здесь. В безопасности. Завтра... завтра будем думать.

— Почему ты... почему ты заботишься? После всего, что я о тебе думала... после того, что между нами было.
Он повернул голову, его глаза встретились с моими

— Потому что теперь ты не просто сестра моего врага, Кейти. Ты — жертва в той же игре, в которой погибли мои. И потому что... — он замолчал, выбирая слова, — потому что когда ты упала, я понял, что не могу позволить тебе разбиться. Даже если ты ненавидишь меня.

Мы говорили ещё долго. Обо всём и ни о чём. Он рассказывал обрывки из детства — про брата, про отца, который был жёстким, но справедливым, про мать, которая пахла лавандой. Я говорила о своих смутных воспоминаниях, о том, как Георг всегда был сверхопекающим, о странных взглядах, которые он иногда бросал на меня, будто видел не меня, а кого-то другого. Мы сидели в полумраке кабинета, и враги, связанные общей тайной и общей болью, нашли в этой тишине странное, хрупкое перемирие.

Потом он встал и протянул мне руку.
— Хватит копаться в прошлом. Оно никуда не денется. А сейчас... сейчас ты жива. И я жив. И там, — он кивнул в сторону двери, за которой бушевала музыка, — там есть настоящее. Пойдём.

— Куда? — удивлённо спросила я.

— Танцевать. Выпустить пар. Или ты боишься?

— С тобой? На людях?

— Особенно со мной. И особенно на людях. — В его глазах заиграл тот самый, опасный и манящий огонёк. — Или ты предпочитаешь тут сидеть и грустить?

Он не ждал ответа. Просто взял мою руку и потянул за собой. Мы вышли из кабинета, и грохот музыки обрушился на нас. Он вёл меня сквозь толпу к самому центру танцпола, и люди расступались перед ним, чувствуя его энергию.

И потом началось. Он положил руки мне на бёдра, его пальцы впились в ткань моего свитера, ощутимо, властно. И повёл. Это не был танец в привычном смысле. Это был диалог тел. Агрессивный, чувственный, полный невысказанного напряжения. Он притягивал меня к себе так близко, что я чувствовала каждый мускул его тела, каждый вздох. Кружил, и мир вокруг превращался в калейдоскоп из огней и теней. Я пыталась сопротивляться, держать дистанцию, но его руки были железными, а его движения — гипнотическими.

— Расслабься, — его губы коснулись моего уха, и по спине пробежали мурашки. — Ты так напряжена.

— Я не боюсь, — выдохнула я, но мой голос потерялся в музыке.

— Врёшь, — он усмехнулся, и его руки скользнули с моих бёдер на спину, прижимая ещё ближе. — Твоё тело не врёт. Оно помнит. Помнит, как откликалось на меня. И сейчас... сейчас оно хочет того же.

Я пыталась что-то сказать, но слова терялись. Я могла только чувствовать: жар его тела через одежду, ритм его сердца, бьющегося в унисон с басами, его взгляд, который не отпускал меня ни на секунду. Мы двигались как единое целое, как два полюса, притягивающихся вопреки всей ненависти и лжи. В этом хаосе музыки и тел было только он и я. И это пьянящее, страшное единство.

Он наклонил голову, его лоб коснулся моего. Мы замерли посреди движущейся толпы, дыша в унисон.
— Кейти, — прошептал он, и в его голосе не было ни насмешки, ни злости. Было только чистое, неотфильтрованное желание.

И я не выдержала. Не смогла сопротивляться ни ему, ни себе. Я подняла голову и сама нашла его губы.

Это был не просто поцелуй. Это был взрыв. Взрыв всего, что копилось между нами: ненависти, страха, невысказанного влечения, боли, одиночества. Его губы были требовательными, жадными, но в них была и какая-то отчаянная нежность. Я ответила с той же силой, вцепившись пальцами в его волосы, в его куртку, притягивая его ближе, словно боялась, что он исчезнет. Мир перестал существовать. Не было клуба, не было прошлого, не было Георга, не было лжи. Было только его вкус — дым, виски и что-то невыразимо своё, тёплое и опасное. Он сдавил меня в объятиях так сильно, что стало больно, но это была сладкая, желанная боль. Мы целовались посреди танцпола, не замечая никого, и это было самым честным, самым безумным и самым правильным поступком за всю мою искалеченную жизнь.