Та, что осталась одна.

Элси

Спустя неделю после выписки из больницы я наконец вернулась в школу.

Рука всё ещё была в гипсе — белая, тяжёлая, неудобная. Писать приходилось левой, и получалось отвратительно, но учителя смотрели сквозь пальцы. В конце концов, история с «падением с лестницы» (официальная версия, которую парни донесли до администрации) вызывала скорее сочувствие, чем строгость.

Первые дни были странными. Я ловила на себе взгляды — одноклассники, учителя, даже случайные старшеклассники в коридорах. Сплетни расползались быстро: «Мишияки снова в больнице», «Мишияки чуть не умерла», «Мишияки встречается с теми странными парнями из 1-Б». Я старалась не обращать внимания. В конце концов, после всего, что случилось, школьные пересуды казались мелочью.

Девочки встретили меня с распростёртыми объятиями. Мина чуть не задушила в медвежьих объятиях, Тору плакала, Урарака гладила по голове, а Тсу просто стояла рядом, но в её глазах было столько тепла, что у меня защипало в носу.

— Мы так волновались! — причитала Мина. — Ты даже не представляешь!

— Представляю, — улыбнулась я. — Но всё хорошо. Я жива.

— Жива, но в гипсе, — фыркнула Тсу, кивая на мою руку. — Как ты вообще умудрилась?

— Лестницы — зло, — отшутилась я.

Они не спрашивали подробностей. Может, чувствовали, что не нужно. А может, просто не хотели бередить раны. В любом случае, я была им благодарна.

Парни появились в школе на следующий день после моего возвращения. Кацуки вошёл в класс первым, и наши взгляды встретились. В его глазах было столько всего, что я не могла прочитать — боль, вина, нежность и ещё что-то, чему не находилось названия.

Он сел рядом, как обычно. Молча. Просто сел и положил руку на парту так, чтобы касаться моей здоровой руки. Этого было достаточно.

Киришима и Каминари подбежали на перемене, устроили вокруг меня целый цирк — проверяли, всё ли в порядке, не болит ли, не нужна ли помощь. Мидория принёс мои конспекты, которые аккуратно переписал за время моего отсутствия. Тодороки просто стоял рядом, но его присутствие ощущалось как надёжная стена.

Мы часто сидели вместе в столовой. Парни окружали меня плотным кольцом, и даже самые любопытные взгляды не могли пробиться сквозь эту защиту. Девочки сначала злились.

— Элси, ты опять с ними! — возмущалась Мина каждый раз, когда видела меня в компании «элиты».

— Они мои друзья, — отвечала я спокойно.

— Они опасны!

— Нет, не опасны. Для меня — точно нет.

— Ты ничего не понимаешь!

— Это ты ничего не понимаешь, Мина.

Она обижалась, уходила, но на следующий день возвращалась и снова пыталась меня переубедить. В конце концов, она смирилась. Точнее, не смирилась, но перестала пилить каждый день. Тсу вообще молчала, только смотрела на меня с каким-то странным выражением, будто знала больше, чем говорила.

Кайл не появлялся. Я не видела его ни у школы, ни на остановке, ни в лесу во время пробежек. Но по ночам я слышала его вой — далёкий, тоскливый, похожий на плач. Он был где-то рядом, присматривал за мной, но не показывался. Может, чувствовал, что мне нужно побыть одной. Или просто не хотел мешать.

Новых перьев на подоконнике не появлялось. Ниша по-прежнему сидела там каждое утро, но перьев не было. Ни одного. Это было странно — за все месяцы, что она жила со мной, не было ни дня без пера. А теперь — тишина.

— Что это значит, Цуки? — спрашивала я, гладя её по голове.

Она только моргала своими жёлтыми глазами и мурлыкала.

Время шло. Зима подкралась незаметно — выпал первый снег, укрыв город белым одеялом. Дни стали короче, вечера — длиннее. Я ходила в школу, училась, общалась с девочками, сидела с парнями. Жизнь вошла в какую-то колею — спокойную, почти обычную.

Слишком спокойную.

Я чувствовала это кожей — то самое предчувствие, которое не обманывало никогда. Что-то должно было случиться. Что-то, что изменит всё.

И это случилось в один обычный зимний день.

Я вышла из школы, попрощавшись с девочками. Мина махала рукой, Тору кричала что-то про завтрашнюю контрольную, Урарака улыбалась, Тсу кивнула на прощание. Обычный день.

И тут я увидела его.

Кацуки стоял у ворот, один. Без Киришимы, без Каминари, без остальных. Сегодня их вообще не было в школе — утром пришло сообщение от Киришимы: «Мы на охоте, сегодня не будем». Я не придала значения — такое случалось.

Я улыбнулась, подходя к нему. Думала, что он хочет проводить меня до дома — это тоже случалось, хоть и редко. Он любил делать это неожиданно, появляясь из ниоткуда, чтобы пройти со мной несколько кварталов, держа за руку.

— Привет, Кацуки, — сказала я, останавливаясь рядом.

Он кивнул. Посмотрел на меня — и в этом взгляде не было тепла. Только усталость. Только пустота.

— Идём за мной.

Он развернулся и пошёл в сторону леса.

Моя улыбка сползла с лица. Я пошла за ним, чувствуя, как внутри завязывается холодный узел.

Мы забрели в лес. Глубоко, туда, где деревья стояли стеной, закрывая небо. Снег скрипел под ногами, воздух был морозным, колючим. Кацуки остановился на небольшой поляне и замер, не поворачиваясь.

— Что случилось? — прошептала я.

Тишина. Долгая, тягучая, невыносимая.

— Мы уезжаем, — сказал он наконец.

— К... куда? — я не поняла сначала. — Мне нужно собрать вещи, я...

— Нет, Элси.

Я замерла.

Он повернулся ко мне. Его лицо... оно было измученным. Таким, каким я никогда не видела. Глаза ввалились, под ними залегли тени, губы сжаты в тонкую линию.

— Уезжаем мы, — сказал он. — Без тебя.

— Что? — Голос сорвался. — Но... почему?

— Мы создаём опасность для тебя. — Он говорил ровно, будто читал лекцию. — Уже второй раз ты была на грани смерти.

— Кацуки, я... — Я шагнула к нему, протянула руку. — Нет... не поступайте так со мной, я же...

— Эл.

— Кацуки, пожалуйста! — слёзы уже текли по щекам, замерзая на морозе. — Я сделаю всё! Я обращусь, меня не придётся защищать, только... только не уезжайте! Я не смогу без вас!

— Сможешь. — Его голос был твёрдым, как камень. — Ты жила без нас шестнадцать лет. Проживёшь и оставшиеся свои годы. Ты должна оставаться человеком, Эл.

— Кацуки, пожалуйста... — Я схватила его за руку. — Я поеду с вами! Я не хочу снова остаться одной!

Он посмотрел на мою руку, сжимающую его запястье. Потом медленно, очень медленно, поднял глаза.

— Мишияки.

Я вздрогнула. Он никогда не называл меня по фамилии. Никогда.

— Ты не нужна нам там. — Каждое слово падало как удар хлыста. — Мы возвращаемся в клан. И там мы тебя не ждём. Всё кончено.

Он развернулся и пошёл прочь.

— Кац... Кац, стой! — закричала я, бросаясь за ним. — Пожалуйста!

Он шёл быстро, слишком быстро, скрываясь за елями. Я бежала, спотыкаясь, падая, поднимаясь. Снег забивался в рот, в глаза, слёзы замерзали на ресницах.

— Пожалуйста, Бакуго!

Я потеряла его.

Лес был пуст. Только деревья, снег и тишина. Я кружила по лесу, выкрикивая имена, надеясь, что кто-то откликнется.

— Киришима!

Тишина.

— Каминари!

Ни звука.

— Мидория! Тодороки!

Только ветер шумел в ветвях.

Я прошла ещё несколько метров, споткнулась о корень и упала. Руки увязли в снегу, здоровой рукой я пыталась опереться, но гипс мешал, тянул вниз.

Я плакала. Навзрыд, по-детски, не стесняясь. Слёзы смешивались со снегом, замерзали на щеках, но я не чувствовала холода. Только пустоту внутри.

Как они могли? Как они могли бросить меня? Они же говорили, что любят. Говорили, что не могут без меня. Киришима, Каминари, Мидория, Тодороки, Кацуки. Мои пятеро. Моя жизнь.

А теперь — ничего.

Я свернулась на снегу, прижимая колени к груди. Сознание начало меркнуть — то ли от холода, то ли от отчаяния. Небо над головой кружилось, темнело, сжималось в точку.

— Простите... — прошептала я в пустоту. — Простите меня...

И провалилась в темноту.

Мне снился сон.

В этом сне не было холода. Было тепло — мягкое, обволакивающее, как летний вечер. Я лежала на чём-то мягком, и надо мной склонялось лицо.

Кайл.

Он улыбался своей обычной открытой улыбкой, но в глазах была тревога.

— Элси, — сказал он. — Я защищу тебя. Прости, что меня не оказалось рядом. Теперь всё будет иначе.

— Кайл... — прошептала я. — Они уехали.

— Знаю.

— Они бросили меня.

— Нет. — Он покачал головой. — Они спасают тебя. По-своему. По-дурацки. Но они думают, что так будет лучше.

— А ты? Ты тоже уйдёшь?

— Я? — он усмехнулся. — Я никуда не уйду. Я обещал защищать тебя. И буду защищать. Даже если ты этого не хочешь.

— Хочу, — выдохнула я. — Я хочу, чтобы кто-то был рядом.

— Я буду. — Он коснулся моего лица — тёплой, живой рукой. — Всегда. Обещаю.

— Это сон?

— Сон. Но обещание — настоящее.

— Я боюсь просыпаться.

— Не бойся. Там тебя ждут.

— Они ушли.

— Не все.

Я хотела спросить, кто, но сон начал таять. Кайл растворялся в золотистом свете, и я слышала его голос, уходящий эхом:

— Теперь всё будет иначе, Элси. Я рядом. Всегда.

Я открыла глаза.

Надо мной склонялись лица. Мама и папа. Их глаза были красными, по щекам текли слёзы.

— Элси! — мама вскрикнула, прижимая руки к груди. — Элси, доченька, ты очнулась!

— Слава богу, — выдохнул папа, осторожно касаясь моего лица. — Мы так испугались...

Я лежала на диване в гостиной. Надо мной был плед, под головой — подушка. Рядом стоял горячий чай, от которого поднимался пар. И слёзы снова потекли по моим щекам.

— Мам... — прошептала я. — Они уехали. Они бросили меня.

— Кто, доченька?

— Парни. Кацуки, Киришима, Каминари, Мидория, Тодороки. Они уехали. Сказали, что я не нужна им.

Мама и папа переглянулись. В их взглядах было что-то странное — непонимание пополам с облегчением?

— Элси, — осторожно сказал папа, садясь рядом на корточки. — Кто тебя нашёл в лесу? Ты помнишь?

Я замерла. Попыталась вспомнить. Лес, снег, темнота... А потом чьи-то руки, которые несли меня. Я смотрела в небо и видела только темень.

— Не помню, — прошептала я. — Кто-то нёс меня. Я не видела лица. А потом сон...

— Тебя принёс Джун, — сказала мама. — Один из братьев Кайла. Сказал, что нашёл тебя в лесу без сознания, едва живую от холода. Принёс сюда и сразу ушёл.

— Джун? — я пыталась вспомнить. Кайл говорил о братьях, но я никогда их не видела.

— Да. Мы пытались его отблагодарить, но он только сказал, что выполняет просьбу Кайла, и исчез.

— Кайл... — прошептала я. — Мне снился Кайл.

— Что он говорил? — спросил папа.

Я закрыла глаза, вспоминая.

— Что теперь всё будет иначе. Что он защитит меня. Что он всегда рядом.

— Он и есть рядом, — тихо сказала мама. — Мы слышим его вой по ночам. Он не уходит. Сторожит.

Я открыла глаза и посмотрела в окно. За ним было темно — вечер, зима, лес. Где-то там, в этой темноте, был Кайл. И его братья. И мои пятеро... которые ушли.

— Почему они уехали? — прошептала я.

— Потому что любят тебя, — ответил папа. — Потому что боятся за тебя. Потому что думают, что так будет лучше.

— Это не лучше, — всхлипнула я. — Это хуже всего.

— Знаю, доченька. — Мама обняла меня, прижала к себе. — Знаю. Но они сделали свой выбор. А теперь тебе нужно жить дальше.

— Как?

— Потихоньку. День за днём. А мы будем рядом.

Я смотрела на них. На маму, которая сама была вампиром и понимала эту боль лучше, чем кто-либо. На папу, кицунэ, который когда-то бросил свой клан ради любви.

— Я никогда не перестану их любить, — сказала я.

— И не надо, — ответил папа. — Любовь не кончается. Даже когда те, кого ты любишь, уходят.

Я закрыла глаза. В голове крутились их лица. Кацуки с его вечным огнём в глазах. Киришима с его дурацкими шутками и тёплыми объятиями. Каминари с его ленивой улыбкой. Мидория с его книгами и заботой. Тодороки с его молчаливым присутствием.

Они ушли. Но остались во мне. В каждом воспоминании, в каждом прикосновении, в каждом слове.

Ниша запрыгнула ко мне на колени и замурлыкала. Я гладила её здоровой рукой и смотрела в окно.

За стеклом кружились снежинки. Белые, лёгкие, они падали на землю, укрывая её новым слоем.

Где-то в этом снегу были следы. Те, что вели от меня — к ним. И те, что вели от них — обратно, в темноту леса.

Я не знала, вернутся ли они когда-нибудь. Но знала одно — я буду ждать.

Сколько потребуется.

Ниша подняла голову и посмотрела на меня своими жёлтыми глазами. В них плескалась та самая древняя мудрость, которую я видела у лисы во сне.

И вдруг я поняла.

Они не ушли навсегда. Они не могли уйти навсегда. Потому что мы были связаны. Кровью, любовью, чем-то большим, чем просто жизнь.

— Они вернутся, — прошептала я в темноту.

Ниша моргнула. Медленно, торжественно.

За окном завыл волк. Долго, протяжно, тоскливо.

И в этом вое слышалось обещание.

То, что было написано в звёздах. То, что хранили древние камни храмов. То, что знала каждая песчинка в этом старом, мистическом городе.

Киото хранил свои тайны. И одну из них — меня.

Я закрыла глаза и улыбнулась.