Тот, кто ждал в темноте.

Кацуки

В особняке тихо.

Эта тишина особенная — она не похожа на городскую, где всегда есть фон: шум машин, голоса, музыка из открытых окон. Здесь, в лесу, тишина плотная, густая, как смола. Она обволакивает, проникает в уши, в голову, в самую глубину.

Я сижу в гостиной на огромном диване, обтянутом тёмной кожей. В камине догорают дрова — последние угли тлеют красным, бросают блики на стены, на портреты предков, на тяжёлые шторы, закрывающие окна от рассвета. Часы тикают в углу — маятник ходит, отмеряя секунды, минуты, часы.

Три часа ночи.

Я жду.

Остальные разбрелись по комнатам. Мидория заперся в библиотеке, как всегда. Тодороки ушёл к себе сразу после ужина. Каминари я вышвырнул после того, как он залез ко мне в голову. Сказал, чтобы не попадался на глаза до утра.

А Киришима ушёл.

Я знал, куда он пошёл. Чуял его возбуждение, слышал, как бешено колотится его сердце, когда он выходил за дверь. Знал — и не остановил. Потому что часть меня хотела, чтобы он пошёл. Чтобы проверил. Чтобы принёс вести.

Но часть меня хотела разорвать его на месте за одну только мысль о ней.

Сто восемнадцать лет контроля. Сто восемнадцать лет дисциплины. И всё летит к чёрту из-за одной человеческой девчонки, которая пахнет так, что я готов убивать.

Звук снаружи.

Я слышу его за сто метров до дома — шаги, тяжёлое дыхание, запах. Кровь. Её кровь. И его — возбуждение, эйфория, насыщение.

Дверь открывается.

Киришима входит и сразу оседает по косяку, сползает на пол. Весь его рот в крови — губы, подбородок, даже шея. Глаза расширены, зрачки заполнили радужку почти полностью. Он улыбается — блаженно, отрешённо, как будто только что видел Бога.

— Я был в раю, брат, — выдыхает он.

Я подлетаю к нему за секунду. Хватаю за ворот рубашки, прижимаю к стене так, что штукатурка осыпается.

— ТЫ БЫЛ У ЭЛСИ?!

— Не удержался, — он даже не пытается вырваться, только смотрит на меня всё с той же блаженной улыбкой. — Прости. Её кровь звала меня. Она пела, Кац. Так громко, так сладко...

— Заткнись.

— Ты не понимаешь. — Он кладёт руку поверх моей, сжимающей его горло. — Она... она стоит каждой капли. Каждой секунды ожидания. Кац, попробуй её кровь. Она того стоит.

Я встряхиваю его, впечатывая затылком в стену.

— Я запретил вам приближаться к ней.

— Я знаю. — Его голос спокоен. Слишком спокоен. — И я нарушил запрет. Делай что хочешь. Убей меня. Мне всё равно. Я попробовал рай, и теперь всё остальное — ад.

Я смотрю в его глаза. Там нет страха. Только тоска по тому, что он только что потерял — по её вкусу, по её теплу, по её крови.

— Ты пил её? — рычу я. — Много?

— Не слишком. — Он облизывает губы, слизывая запёкшуюся кровь. — Я контролировал себя. Хотя это было тяжелее всего в моей жизни. Ты даже не представляешь, как трудно остановиться, когда пьёшь певчую птицу.

— Не представляю, — цежу я сквозь зубы.

— Представишь, — он усмехается. — Скоро. Потому что ты тоже сорвёшься, Кац. Никто не может устоять. Даже ты. Даже со своей железной волей.

Я отпускаю его. Он оседает на пол, всё ещё улыбаясь. Кровь на его лице блестит в свете умирающего камина.

— Я хочу ещё, — говорит он тихо. — Я хочу её всю. Хочу пить её каждый день, каждую ночь. Хочу, чтобы она стала моим воздухом, моей водой, моей жизнью.

— Она не станет.

— Станет. — Он поднимает на меня глаза. — Ты же чувствуешь это. Ту связь, которая возникает после укуса. Она теперь часть меня. А я — часть неё.

— Ты идиот.

— Может быть. — Он встаёт, пошатываясь. — Но я счастливый идиот.

Я отворачиваюсь к камину. Угли почти погасли. Скоро рассвет.

— Иди в свою комнату, — говорю я. — Запрись там и не выходи, пока я не решу, что с тобой делать.

— Как скажешь, брат.

Он идёт к лестнице, но останавливается в дверях.

— Кац.

— Что?

— Она носила браслет с вербеной. Тот, что ей мама дала. Знаешь об этом?

— Догадывался.

— И всё равно внушение не сработало. Я пытался — бесполезно. Но она открыла дверь. Сама. Потому что я пригрозил её подругам и родителям.

Я сжимаю кулаки.

— Ты угрожал людям?

— Пришлось. — Он пожимает плечами. — Иначе она бы не впустила. А мне нужно было... причаститься.

— Ты понимаешь, что если Совет узнает...

— Совет не узнает. — В его голосе появляется сталь. — Если ты не расскажешь.

Мы смотрим друг на друга. Два вампира. Два брата не по крови, а по стае. И между нами — она. Певчая птица, которая разбудила то, что должно было спать вечно.

— Убирайся, — говорю я.

Он уходит.

Я остаюсь один в гостиной. Сажусь на диван, смотрю в чёрный зев камина. В голове — пустота и звон.

Он пил её кровь.

Киришима. Мой друг, мой брат. Он пил её кровь, чувствовал её вкус, слышал её голос, когда она стонала от удовольствия.

Ревность взрывается в груди, затмевая разум. Я готов убить его. Разорвать на куски. Выпить досуха и развеять пепел по лесу.

Но другая часть меня — та, что сто восемнадцать лет училась контролировать тьму — шепчет: "Он прав. Ты тоже сорвёшься. Ты тоже хочешь её".

И эта часть не врёт.

Я хочу.

Хочу прижать её к стене, как во сне. Хочу впиться в её шею, пить её кровь, слушать её стоны. Хочу, чтобы она сказала моё имя. Кацуки. Чтобы произнесла его так, как во сне — с придыханием, с мольбой, с желанием.

Хочу.

И это желание сжигает меня изнутри.

Я встаю, подхожу к окну, отдёргиваю штору. За стеклом — лес, тёмный, бесконечный. Где-то там, за этим лесом, спит она. Моя певчая птица.

— Что ты со мной делаешь? — шепчу я в темноту.

Темнота молчит.

Но я знаю ответ.

Она делает меня живым. Впервые за сто восемнадцать лет.

Наверху слышны шаги — Киришима бродит по комнате, не может успокоиться. Его запах — смесь её крови и его возбуждения — заполняет весь дом. Я чувствую его каждым нервом.

И я хочу туда. К ней.

Но не могу.

Потому что если я сорвусь, если я попробую её кровь — я уже не остановлюсь. Я выпью её до дна. И убью всё, что делает её живой.

Лучше страдать здесь, в темноте. Лучше ненавидеть себя за эту слабость. Чем убить её своей любовью.

Луна выходит из-за туч, заливая лес серебром. Я смотрю на неё и думаю о том, что где-то там, под этой луной, есть девочка с браслетом на руке и следами от клыков на шее.

И я люблю её.

Так, как вампир может любить — безнадёжно, обречённо, навсегда.

Рассвет приближается. Дом затихает. Я стою у окна и жду утра.

Она не знает. И никогда не узнает.

Но я буду рядом. Всегда. Даже если придётся смотреть, как другие пьют её кровь. Даже если придётся убивать тех, кто посмеет забрать её у меня.

Она моя.

Певчая птица.

Мой свет в вечной тьме.