Глава 3
– Петрушина, уснула что ли? Марш к доске!
В окно лился бледный свет зимнего утра. Солнце только-только выползло из-за горизонта, но за плотной пеленой облаков его все равно не было видно, поэтому никаких густо-синих теней на розовом снегу – лишь безысходная серость. Безысходнее только выходить к доске на уроке алгебры, чтобы решать задачу по формулам, которые я видела второй раз в жизни – первый был на прошлом занятии, а домашку я даже не открывала.
Вот влипла!
Марина Федоровна выжидающе смотрела на меня поверх очков в толстой темно-бордовой оправе, в тон губной помаде. Наверное, она думала, что это стильно, но над ней все смеялись. Какая разница, каким цветом красит губы сушенная вобла, замотанная не то в платок, не то в шаль с каким-то древним рисунком из цветов и «огурцов»? А этот ее пучок прилизанный? Может, и правильно что девчонки смеялись?
– Ну? – алгебраичка взялась за ручку, покрутила ее в тонких пальцах.
– Я не готова, – выдавила я.
Марина Федоровна изогнула тонкую выщипанную и подведенную черным карандашом бровь, а потом вывела в журнале жирную двойку. Конечно, со своей третьей парты первого ряда я этого не видела, но ручка скрипела очень характерно. Жирно. По классу пронеслась пара шепотков, и воцарилась напряженная тишина – никто идти к доске не хотел, и всем казалось, что чем тише сидишь, тем меньше шансов пасть жертвой учителя. Я и сама такая, стоит появиться рядом опасности, и я замираю, как заяц под кустом.
Заяц.
Голова закружилась, и на какую-то секунду мне показалось, что класс поблек, стал серо-прозрачным, а сквозь него проступил речной берег, высокий костер, бревно возле которого скрючилась...
– Эй, в столовку пойдешь?
– Что? – я моргнула, и все пришло в норму.
Мышасто-зеленые стены вновь стали плотными, доска потеряла прозрачность, а линолеум вернул вытертую усталую желтизну.
– В столовку, спрашиваю, пойдешь? – прошептала соседка и добавила: – Горе заедать.
Я побарабанила пальцами по столу, потерла лоб. Кажется (у меня что? провалы в памяти?), ее звали Тиховецкова Катя, и она была новенькой. Дружить с ней никто не хотел, хотя ничем особенным она не выделялась: глаза серые, волосы русые, губы тонкие. Мне она даже нравилась, но признаваться в этом я, конечно, не собиралась. Те, кто с порога заявляют, что у них есть дом и семья, и их обязательно отсюда заберут, шансов найти здесь друзей не имеют. Врагов вот запросто, а мне проблемы не нужны.
– Нету у меня горя, – отрезала я и отвернулась.
Потому что друзья мне тоже не нужны. Это кролики стайками живут.
***
На третьем этаже учебного корпуса в конце коридора находилось место, которое я очень любила. Спрятанная за раскидистыми кустами китайской розы, тещиных языков и еще каких-то растений ниша, в которой двое помещались только слипшись в обжиманиях, а одному было как раз. Чуть слева от нее располагалось окно, ради разнообразия выходившее не в унылый задушенный асфальтом школьный двор, а в школьный сад, по-февральски грифельный. Мне нравилось наблюдать за ним, прислонившись к холодной стене. Сад, в отличие от двора мертвым не был. На серых, узловатых ветвях старых яблонь громко скандалили синички, расклевывая подвешенное в кормушке сало. Тонкую кисею свежего снега расчерчивали длинные следы сорочьих хвостов, обнажая грязный подплавленный наст. Пару раз я даже видела жирных полевок, спешащих из одной норки в другую. Эти наблюдения меня успокаивали, я чувствовала себя в безопасности, невидимая, недосягаемая, будто бы несуществующая.
Но жизнь шла не только за окном, но и среди школьников и учителей. Я становилась невольным свидетелем драм, трагедий, комедий, ссор, бессильной злости и бурной радости, расставаний и объяснений в любви. Вот и сегодня...
Обычно в субботу на третьем царила тишина: мелкота училась на первом этаже, средние – на первом и втором, а у старших в субботу стояло только три первых урока, и к обеду они из учебного корпуса исчезали. Оставались только те, кому не повезло: дежурные, двоечники, ну или я – ни первое, ни второе.
Сначала я услышала шум и голоса на лестнице, а потом – топот по коридору. Кто-то бежал, поскальзываясь на линолеуме, а за ним мчались еще двое, улюлюкая и смеясь:
– Давай-давай! Беги! Куда ты отсюда денешься? Думаешь, мамочка заберет? – злой звонкий голос принадлежал Наде, главной классной красавице и заводиле. Связываться с ней остерегались даже учителя, хотя казалось бы – очередная сиротка, за которую никто не вступится...
С ней рядом хихикала Оля – лучшая подружка и вернейшая подпевала.
А вот убегала от них Тиховецкова.
Я затихла в своей «норке». Целиком разобрать всю картинку из-за пышной листвы у меня не получалось, но я и без того увидела и услышала, как Тиховецкова, потеряв равновесие, растянулась на полу. Она рывком перевернулась, но все, что у нее получилось – сесть, когда преследовательницы ее настигли. Я даже забыла, как дышать. Наверное, все к тому и шло. С той двойки по алгебре прошло несколько недель, и не проходило ни дня, чтобы Тиховецкова сидела тихо. Она все время пыталась качать права, защищать себя или кого-нибудь еще: от первоклашки, у которого отобрали передачку от бабушки, до здоровенного лба, которого учитель в сердцах назвал «тупым». Она была упрямой, заметной и справедливой до зубовного скрежета. Она с феерическим упорством игнорировала косые и недовольные взгляды, намеки и предупреждения, а в конце концов и угрозы. Ей стоило замолчать. Заткнуться и не отсвечивать. Сидеть тихо. Не выделываться тем, что она здесь ненадолго. Не пытаться изменить устоявшиеся порядки. Никому здесь не нужны никакие другие принципы и правила, кроме тех, что уже есть. И вот он закономерный итог – зарвавшуюся девчонку настигло возмездие.
Я уже видела подобное. Когда я только попала в интернат, в пять лет, парнишку, который заигрался в рыцаря, поставили на место. Он провел в лазарете, может, пару недель, и больше излишней справедливостью не страдал. Тогда я, конечно, не все понимала и не все знала, но одно уяснила точно – хочешь жить, умей быть незаметным. А теперь пришло время Тиховецковой выучить этот урок.
– Ну что? Добегалась? – протянула Надя, и я поняла, что пара недель лазарета это если все обойдется.
Убить не убьют, но...
Вот зачем я пошла сюда? Лучше бы в библиотеку! Говорят, там книжки новые привезли, может даже что-то про волшебство. Пульс зачастил, казалось, что сердце бьется где-то в горле. Захотелось рвануть прочь, испугав и Надю, и Олю, и Тиховецкову – выбежать прямо на них, а потом припустить мимо! Чтобы хоть как-то удержаться от этого, я уставилась на свое призрачное отражение в стекле. За ним тянул корявые руки к серому небу сад, и я едва не потеряла сознание. На какой-то бесконечный миг мне показалось, что из окна на меня смотрит Тиховецкова: пыльно-русая коса, серые глаза чуть навыкате, тонкие губы, но это же невозможно! Выскочка там, на полу! Я обернулась и увидела ее, руки задрожали. Пыльно-русая коса, серые глаза...
– А вам вдвоем на одного не страшно?
И голос – негромкий, почти как у меня. Дрожащий от страха, который она безуспешно пыталась скрыть. Тиховецкова явно готовилась драться, причем не вставая с пола, лягаясь ногами, как загнанный заяц.
Заяц...
Мир снова задрожал, потерял четкость и вещность, и тогда я зажмурилась и шагнула вперед, а когда лицо защекотали сухие листья китайской розы, открыла глаза. Коридор уходил вперед, все девочки удивленно замерли: и Надя, и Оля, и их жертва. Она обернулась, и в ее взгляде я вновь увидела свое отражение – совсем не похожее не то, что было в окне. Я казалась как-то прямее и выше, а лицо... оно потеряло мягкость, подбородок упрямо выдвигался вперед, хотя я привыкла к тому, что он всегда был безвольным, заваленным. Не таким, как у красивых девочек с четко очерченной челюстью.
– Петрушина, свали по-хорошему.
Наверное, стоило последовать совету Нади. О чем я! Стоя в нише, я только и думала, как сбежать, но раз удержалась, то... Сколько можно прятаться в кустах, когда кто-то в опасности только из-за того, что смеет говорить? Когда кого-то, кто так на тебя похож, хотят растоптать просто потому, что он отличается? Просто потому, что ему завидуют, просто потому...
– Сами валите, – произнесла я, и в голосе перекатился звериный рык.
Я сгорбилась, будто и правда была каким-то животным, готовым броситься в атаку для того, чтобы защитить, а вот одноклассницы отступили. Наверное, их напугал мой безумный вид. Я мягко шагнула вперед, совершенно не представляя, что делать дальше, и коридор снова поплыл. Потолок потек по стенам, увлекая их за собой и смешиваясь в цветные лужи на полу; Надя, Оля и Тиховецкова пропали, я оглянулась, но вместо растений увидела только кипящее на полу зеленое месиво, а со всех сторон на меня надвигалась дышащая жаром тьма. Я заметалась на крошечном пятачке линолеума, но бежать было некуда, и я приняла эту тьму – распахнула руки ей на встречу, улыбнулась и закрыла глаза.
Наверное, так с ума и сходят...