Эпизод 1: Кровь и скипидар

Бангкок в три часа ночи похож на вспоротое брюхо неоновой рыбы: влажный, душный и переливающийся ядовитыми цветами.

Пак ненавидел это время. В его мастерской на берегу канала Сен-Сэб воздух всегда замирал, становясь густым, как старая олифа. Он как раз заканчивал возиться с мелкой трещиной на портрете какого-то колониального чиновника, когда дверь, державшаяся на честном слове и ржавых петлях, влетела внутрь с грохотом, способным пробудить даже мертвых королей Аюттхаи.

— Какого хера?! — Пак даже не вздрогнул, лишь крепче сжал тонкую кисть из соболиного ворса. — У меня на двери написано «Закрыто», или у вас, качков, проблемы с чтением?

В мастерскую ввалились трое. Двое — шкафы в черных рубашках, от которых за версту несло дешевым пафосом и дорогим порохом. Третий...

Третий вошел медленно. Его туфли из крокодиловой кожи глухо стучали по дощатому полу, покрытому пятнами всех цветов радуги. На нем был шелковый пиджак цвета «мокрый асфальт» прямо на голое тело, а на шее сверкала тонкая золотая цепь, теряющаяся в рельефе ключиц.

Это был Вегас. Тот самый сукин сын из клана Чайявонг, чье лицо мелькало в хрониках либо светских новостей, либо криминальных разборок в Тонбури.

— Пак. Реставратор, который видит сквозь время, — голос Вегаса был низким, с неприятной, кошачьей хрипотцой. — Мне сказали, ты можешь восстановить даже то, что сгорело в аду.

Вегас кивнул своим амбалам. Те выставили перед Паком тяжелый кейс. Когда защелки щелкнули, Пак невольно подался вперед.

Внутри лежало полотно. Старое. Масло. Но оно было обезображено. Поперек лика святой Марии шел рваный след от пули, а правый угол был залит чем-то темным и липким.

— Это кровь? — Пак брезгливо поморщился, поднося нос к холсту. — Свежая. Судя по запаху и цвету — артериальная. Кто-то очень неудачно прикрылся шедевром XVII века.

— Этот «кто-то» уже кормит сомов в Чаопрайе, — холодно отозвался Вегас, подходя вплотную. От него пахло дорогим парфюмом с нотами сандала и металлическим привкусом адреналина. — Проблема в том, что мой старик помешан на этой мазне. Это подарок от португальских партнеров. Если он увидит дырку и эти кровавые сопли — он решит, что я не контролирую ситуацию. А когда отец так решает, люди начинают исчезать.

Пак выпрямился, вытирая руки о ветошь, пропитанную растворителем. Он был на голову ниже мафиози, но смотрел прямо в его глаза — темные, бездонные и абсолютно пустые.

— Слушай сюда, «наследный принц», — Пак ткнул пальцем в сторону картины. — Кровь — это органика. Она въедается в левкас и грунт быстрее, чем ты успеваешь сказать «кокаин». Мне нужно снимать лак, делать микро-скальпелем чистку каждого миллиметра и подбирать пигменты, которые не выцвели за триста лет. Это работа на недели.

Вегас резко сократил дистанцию. Пак почувствовал жар, исходящий от его тела. Тонкие, длинные пальцы мафиози сжали подбородок реставратора, заставляя того задрать голову.

— У тебя нет недель, цветочек, — прошептал Вегас, и его зрачки расширились, заполняя радужку. — У тебя есть сорок восемь часов. Либо ты совершаешь чудо, либо я использую твою кисточку, чтобы вычистить твои же кишки. Ты меня понял?

Пак почувствовал, как по спине пробежал холодок, но страх трансформировался в чистую, злую дерзость. Он облизнул губы, заметив, как взгляд Вегаса на секунду задержался на его языке.

— Понял. Руки убери, — Пак резко отпихнул ладонь Вегаса. — Твой пот портит PH-баланс в помещении. И если хочешь результат — вали отсюда. Твои цепные псы пугают мои краски.

Вегас замер на мгновение, явно не привыкший к такому тону. Затем на его губах появилась медленная, хищная усмешка.

— Я останусь. Буду следить, чтобы ты не уснул. И не вздумай красть пигменты, Пак. Я знаю цену каждой капли на этом холсте.

— Да что ты знаешь об искусстве, мудак? — буркнул Пак, уже доставая набор скальпелей и включая мощную лампу. — Ты видишь здесь деньги и власть. А я вижу боль автора, который рисовал это, пока за окном бушевала чума.

Пак склонился над картиной. Свет лампы выхватил его сосредоточенное лицо, тонкие пальцы и каплю пота, катящуюся по шее. Вегас сел на шаткий табурет в углу, достал позолоченную зажигалку и закурил, не сводя глаз с изгиба спины реставратора.

В эту ночь в Бангкоке пахло грозой, старым маслом и чем-то неизбежным, как финал греческой трагедии. Игра началась.