III

Ближе к ночи празднество начало затухать: народ Крейгхгаота, веселившийся напролёт почти двое суток, начал готовиться к труду на своих землях. Как бы ни был велик Ангус и как бы ни славились его подвиги, скот и быт не могли простаивать без хозяев.
             Ангус направлялся в свою опочивальню. Голова гудела то ли от шума, то ли от ненасытного распития ячменного пива. Одно лишь было ясно: его душа была истерзана в клочья после многочисленных походов, а потому на лице осела тень безысходности. Что-то мучило его уже многие месяцы, если не годы, однако истины никто не знал. Возможно, даже сам Ангус не до конца осознавал, в чём причина его бесконечной тоски.
             Отворив скрипучую деревянную дверь, он бросил взгляд на постель у узкого оконца и нахмурился: на полу у окна сидела та самая наложница, которую он видел днём, правда, одетая в традиционное лазурное платье Крейгхгаота. Она тщетно пыталась развязать узлы на руках и ногах, а рот был плотно замотан старой тряпкой. Обычно наложниц просто запирали в спальне новоиспечённого хозяина, но, видимо, эта была столь буйной и непримиримой, что кто-то принял решение её связать. Услышав шаги Ангуса, она съежилась, но не оставила попытки освободиться. Стоило тому зайти, как она в миг ощетинилась, словно загнанный в угол зверь, и отползла к углу, бессмысленно ворочаясь на полу и извиваясь в надежде, что грубые узы вот-вот спадут.
             Ангус размял спину и равнодушно снял кожаный пояс, очень похожий на тот, который был на наложнице; видимо, скромная добыча из похода.
             – Даже не пытайся, – он махнул рукой в сторону узлов на её руках, – Бард в своё время обуздал верёвки лучше, чем любую женщину. Тебе их самой не снять.
             В ответ послышалось лишь яростное мычание. Ангус недовольно хмыкнул и двинулся в сторону наложницы, сдёрнул с неё тряпку и отбросил в сторону. Наложница зашипела, отшатываясь от него.
             – Убийца! Варвар и душегуб! – с гневом воскликнула она. Ангус потёр глаза и отвернулся.
             – Умерь свой пыл, я не трону тебя. Позову этого дурня Барда и скажу ему отправить тебя в какую-нибудь коморку, – Ангус сел на кровать, отвязывая кожаные наручи с мехом с локтей. – Может, хоть там утихнешь.
             – Лучше язык мне отрежь, – захрипела она, брызжа слюной. – Всё равно останешься тем, кто ты есть, юродивый жестокий ублюдок.
             – Что есть, то есть, – ответил Ангус. – Но вот при прочих про отрезание языка не заикайся, не то примут это всерьёз.
             – Развяжи меня! Тебя же кличут великим воином, посмотрим, каков ты в бою.
             – Драться с пленницей – честь потерять. Народ засмеёт.
             В лунном свете волосы наложницы бликовали приятным белым светом. Ангус с интересом осмотрел её раскрасневшееся хмурое лицо.
             – Тебя среди прочих девиц я не заметил, когда мы уходили в море с Дейхмана.
             – Ты ж на палубе сидел, ловил носом морской ветер. Всех несчастных дев вы в погреб заперли, чтобы глаза не мозолили, – огрызнулась она. – Я слышала, твой король говорил о женщинах и детях вашей земли. Лжец: он нас, чужих дочерей, сестёр и матерей увёз за море. Волю их сломил. Перебил семьи. Своё, значит, не тронет, а иное и вовсе изничтожит?!
             Ангус молчал, чуть сощурившись, и слушал, как уста молодой чужеземки извергают многочисленные ругательства.
             – Будто твой конунг не сделал бы то же самое, – вдруг проговорил он чётким шёпотом. – Забрать любимых женщин врага – значит, загнать его в угол. Это война, девочка.
             – Я тебе не девочка. Ты не сильно старше меня, хоть и страшен мордой, как дряхлый медведь.
             Ангус прищурился. Грубые речи наложницы нисколько не задевали его и не гневили. Сама наложница находила это странным: стоило ей заверещать на корабле, находясь в руках других воинов, так те в миг превращались в разъярённых зверей. Её пару раз слегка поколотили, но не более; пара пощёчин и ударов по спине, тем всё и закончилось.
Наложница, тяжело дыша, тряхнула головой, пытаясь убрать с липкого от пота лица длинные белые космы.
             – Ты устала, – выдохнул Ангус. – Когда ты последний раз ела?
             – Не помню. К чему такая забота?
             – К тому, что тебе завтра поручат хозяйские дела, поэтому нужно набраться сил.
             – Я не возьму еду у варваров, – заключила наложница. – Тем более у короля варваров.
             – Но на корабле ты ела еду «варваров», иначе ты бы истощала и померла на половине пути.
             Наложница отвернулась и уткнулась лбом в стену, тяжело дыша. Недели, проведённые в холодном погребе, голод и жажда, которыми она себя истязала, сказались на ней: миловидное лицо похудело и стало болезненно серым, под глазами появились тёмные круги, а тело вздрагивало от боли в суставах.
             – Подруга моя меня насильно кормила. Молила, чтобы я хоть кусок проглотила, а мне ничего в горло не лезло.
             – Ты знала других пленниц?
             – Я всех знала. То были служанки и внебрачные дочери конунга. Нас вывезли из нашей крепости и усадили на разные корабли. Магритт его любимицей была, мы знали друг друга с детства.
             – Почему была? – вопросил Ангус, нахмурившись. – Она не дожила до прибытия на Крейгхгаот?
             – Дожила. Её сделали рабыней какого-то вашего воина. Но, когда мы расставались, у неё был сильный жар. Не знаю уж, вдруг и нет её вовсе на свете, – пробормотала наложница. Вдруг её лицо исказилось непониманием, граничащим с презрением, и она уставилась на Ангуса, чуть оскалившись. – Зачем… зачем тебе это знать?
             Тот вдохнул и опёрся плечом о деревянную спинку кровати с красивой резьбой.
             – Я не горел желанием везти с собой девок с Дейхмана. Мне не нужна ни любовница, ни прислуга, – он выдохнул, чувствуя, как тело тяжелеет от усталости и хмели. –
             Наложница пренебрежительно фыркнула.
             – Но всё-таки позволил своим соратникам утащить всех женщин, от мала до велика, на свои треклятые морские посудины.
             – Король дал добро.
             – А сам-то ты кто? – язвительно спросила наложница. – Тебя величают важнее короля, будто ты один из забытых богов, решивший вернуться в этот мир.
             Ангус молчал. Ветер свистел в окнах крепости, пролезал сквозь щели в комнаты и кусал их обитателей за бока, а бездонное ночное небо глядело на Крейгхгаот маленькими глазами-звездами. Они мерцали холодными бледными искорками, изредка скрываясь за бледными невесомыми тучами.
             – Для любого крейгхгаотца нет ничего более святого, чем война. Вот народ и верещит от восторга. Не скажу, что мне это любо. Покамест меня не трогает их повсеместная безумная любовь – всё равно.
             – Не пытайся убедить меня в том, что ты хоть чем-то отличаешься от чудовищ, населяющих этот остров, – прошипела наложница. – Только космами чёрными и орлиным носом. Или ты не местный?
             Ангус нахмурился.
             – Это уже тебя не касается, своевольная девка. Сердце моё принадлежит этому острову – и здесь же станет травой, когда придёт пора.
             Наложница внимательно оглядела Ангуса и расхохоталась.
             – Ну конечно! Ты чужой здесь, и ты знаешь это. Вот ты и носишь это бремя, пытаешься выделиться среди прочих. Но зашёл слишком далеко, верно?
             Ангус гневно зарычал, рывком поднялся с постели и поставил наложницу на ноги, схватив её за узел на запястьях. Это не было грубо, зато действенно: борзая девица наконец притихла. В её глазах смешались страх и ненависть; Ангус чувствовал её прерывистое дыхание на своих губах, яростно рассматривая её черты лица. Он силой повёл её к двери, распахнул её и выкрикнул имя Барда: через пару минут тот появился на пороге спальни Ангуса.
             Будущий король Крейгхгаота чуть пихнул наложницу к воину и тот зажал её плечи.
             – Уведи прочь. Запри в какой-нибудь тёплой лачуге до утра, пусть проспится. Может, язык научится держать за зубами и вспомнит, кто она и где она.
             Глаза наложницы сверкнули недобрым нечеловеческим огнём. Ангус поморщился, а Бард рассмеялся.
             – Сделаю. Хоть имя-то своё сказала?
             Ангус отвернулся.
             – Нет. Мне нет до него дела. Пусть определят её в слуги, и подальше от кухни, а то потравит нас тут всех.
             Наложница закашлялась. Долгая морская дорога не пошла ей на пользу.
             – От правды не уйдёшь... Ангус, – пробормотала она, пробуя на вкус имя своего худшего врага.
             Бард бесцеремонно пихнул наложницу в коридор, приговаривая всякие ругательства. Ангус тяжело посмотрел ей вслед. Их взгляды столкнулись, когда она обернулась: ледяная сталь сошлась с колдовским пламенем. Через мгновенье наложница и Бард скрылись за стеной, но Ангус знал: тьма, которую несёт в себе эта девица, облепила его кожу, волосы и даже стены в его спальне.
***
Наложницу поместили в тесную коморку с давящими сырыми стенами. На полу валялся мешок, набитый сеном и прикрытый старым толстым одеялом, комнатушку тускло освещало крохотное скупое оконце под потолком, больше походившее на случайную дыру. Бард грубо протолкнул внутрь наложницу и захлопнул настежь дверь за ней. Послышался скрежет замка. Щелчок. Выхода нет.
             Наложница поспешно забралась на мешок с сеном и укуталась в одеяло. Она была зла на себя за то, что, хоть и прожила всю свою жизнь в морозных землях, не смогла не подхватить противную хворь во время путешествия на остров захватчиков.
             Гробовая тишина вокруг навевала не самые приятные и добрые мысли. В разуме мелькали воспоминания прошлой жизни – не самой простой, но счастливой. Вот она на традиционном празднике с Магритт танцует до онемения ног и боли под рёбрами, а здесь она наблюдает за работой вёльвы – местной уважаемой ведьмы – и пытается произвести на свет некоторые чары самостоятельно. И вот возвращаются воспоминания о горящем Дейхмане: из вспоротой груди конунга Кнута сочится алая кровь, питая собой сырую вязкую землю, над крепостью поднимаются чёрные клубы дыма, в воздухе стоит невыносимый жар; вся крепость обратилась единым адским пеклом, пожирающим и истязающим любого на своём пути.
             Пальцы наложницы скользнули по кулону с волчьим клыком на шее: подарок отца с охоты на кровожадного лесного зверя, шнырявшего некогда по лесам и воровавшим скот и людей. Трофей, ставший единственным напоминанием о родном доме. На обратной стороне клыка был аккуратно выцарапан инициал: «А». Первая буква имени Абалон. Её имени.
             Абалон дрожащими руками начала заплетать себе косы. Это немудрёное занятие успокаивало её с самого детства, но в этот раз никакое отвлечение не могло унять ярости в девичьей душе. Ненависть, чёрная, будто смоль, и жгучая, словно текучие огни преисподней, охватывала сердце Абалон, стоило ей лишь подумать об Ангусе. Если Крейгхгаот в один голос славил его, как великого воина и наследника престола, то на соседних островах о нём шла недобрая молва: Ангус считался бессердечным и непреклонным мучителем и душегубом. И теперь это чудовище держало её взаперти в четырёх холодных мрачных стенах.
             Побег – вот первостепенная задача Абалон. Исчезнуть с этого проклятого острова, попутно прирезав нескольких вражеских воителей. А если…
             Абалон замерла. Лишь облачка пара от её горячего дыхания белели в воздухе. Она не несчастна; в отличие от прочих девиц с Дейхмана, именно ей удалось попасть в самое сердце Крейгхгаота, в дом короля. А это значит, что у неё есть возможность уничтожить Эдгара Краснобородого и его семью. Пока дети короля не обременили этот свет своими наследниками, такими же чудовищами, как и они сами. Но как подобраться к королевской семье, если первая встреча с ними не прошла столь удачно?
             В душе Абалон заскреблись кошки, когда к ней пришло осознание того, что она и так хорошо понимала. У неё есть шанс стать любовницей Ангуса и убить его.
Какая дрянь.
             Абалон тяжело задышала. К горлу подкатил ком, она зарычала во весь голос и от бессилия начала яростно бить по каменной стене. Кости кулаков отзывались острой болью, выбившиеся из кос пряди волос липли к мокрому разгоряченному лбу, но ей до этого не было дела. Безусловно, были и другие пути к свободе и справедливости, но сколько времени у неё в запасе? Нужно поторопиться с расправой над сыном короля, чтобы вытащить всех девиц из богатых домов воинов Крейгхгаота, куда их отправили после высадки с кораблей; кто знает, вдруг их всех уже зарезали и похоронили эти местные ублюдки, для которых нет ничего святого, кроме собственного паршивого островка.
             Наконец, Абалон замерла. Был ещё один способ избавиться от Ангуса и его клана, но это… крайняя мера. На родине ей бы скорее позволили потерять девичью честь, нежели совершить это. Вёльва бы не одобрила.
             – Ты совсем приуныла, Абалон. Впрочем, здешнее убранство и вправду не отличается изыском, – послышался бархатный мужской голос где-то совсем рядом. Абалон нахмурилась от отодвинулась в угол.
             – Зачем явился?
             – Забытые боги на то и забытые, что коли нас вспомнишь – мы придём, – прошипел голос. В комнате повеяло лютым холодом и у Абалон застучали зубы. – Ты совсем со мной не беседовала последние месяцы. Я успел заскучать.
             – Вёльва Ингрид настрого запретила с тобой говорить! – вырвалось у Абалон. – Я совершила ошибку, когда связалась с тобой. Отправляйся в свой проклятый забытый пантеон!
             Стены оледенели. Ресницы Абалон мгновенно покрылись инеем, а руки посинели от мороза. Она поспешила подуть на них, дабы согреть, но тщетно: струйка пара из её рта была бессильна по сравнению с той бурей, которую мог устроить загадочный голос.
             – Тебе и вправду стоило бы отрезать твой гадостный язык, – сурово отчеканил голос. Перед Абалон возник мужчина, будто сотканный из множества крошечных льдинок: его бледно-голубая кожа, казалось, просвечивала, белоснежные волосы были придавлены обледенелой короной, а лицо было столь худым и скулистым, что возникала мысль: это мертвец, но не живой человек. – Ты либо очень храбра, чтобы говорить с богом в таком тоне, либо исключительно безмозгла.
             – Ты мне ничего не сделаешь, – прошипела Абалон. – Сам сказал, что ты забытый бог. И лишь я, коли отчасти вернула в мир люда простого, могу тебе даровать полную свободу. Но этого я делать не буду.
             Бог поморщился.
             – Ничтожная человеческая женщина, ты ставишь мне некие условия? Да, ты определённо безмозгла.
             Абалон мягко уткнулась затылком в стену и прикрыла глаза.
             – Уходи, Фродо, – пробормотала она, пытаясь скрыть дрожь её тела от внезапного похолодания. Бог помолчал. Воздух в коморке вновь потеплел, а иней исчез без следа. Абалон вздрогнула и расслабилась, после чего обняла себя руками. Она угрюмо посмотрела на Фродо и опустила взгляд в знак благодарности.
             – Где мы? Я не узнаю запах этой земли, – задумчиво спросил Фродо, глубоко вдыхая в себя местный воздух. Абалон закашлялась.
             – Тебе ли не знать? Ваш пантеон сотни лет назад превратил этот клочок суши в айсберг, – пробурчала она, растирая руки. Фродо поморщился.
             – Мы много кого и чего наказали за своеволие, – поразмыслил Фродо. – Странно, что новые боги, наказавшие людям забыть наши имена, не восстановили здесь прежние порядки.
             – Здесь больше почитают войну, нежели богов, – захрипела Абалон. Она чувствовала, как тело источало болезненный жар, но местный холод терзал её кожу. Фродо рассмеялся, и звук его низкого хриплого голоса отлетел от каменных стен.
             – Значит, их покровитель – новый бог войны, Бёльверк. Так бы и прокусил этой гниде хребет, коли была бы возможность, – заявил Фродо. Впрочем, внезапный всплеск ненависти к врагу не был оценён Абалон. Фродо нахмурился.
             – Мне нужно поспать, Фродо, – ответила Абалон, потирая глаза. – Мне нужно… у меня большая цель впереди.
             – Приманить нелюдимого вражеского воина в постель? Прекрасная цель, – презрительно усмехнулся Фродо. – Если ты дашь мне волю, то обещаю, перед тем как возвратить пантеон старых богов, я помогу тебе. Если пожелаешь, этот жалкий кусочек глины и льда превратится в снежное изваяние, а местные жители станут…
             – Нет, – отрезала Абалон. – Я не стану помогать тебе, Фродо. Старые боги славятся своей хитростью и жестокостью: потому новые боги и свергли вас, дабы не мучать род человеческий.
             В воздухе вновь повеяло холодом.
             – Мы с тобой связаны навечно, Абалон, – начал закипать Фродо. – Тебе нужна моя помощь. Взгляни на себя! У тебя жар, сама ты похожа на ссохшийся труп, и ты…
             – Нет! – вновь перебила его Абалон. Она устало поднялась на ноги, подошла к богу, держа на плечах старое одеяло, и приблизилась к его лицу. От него веяло не столько холодом, сколько смертью. Дыхание было ледяным. – Ингрид знала, что ты за зверь. Она запрещала мне проводить тот обряд, но я ослушалась! И ныне ты призраком ходишь за мной по пятам. Но не думай, что получишь больше.
             В глазах Фродо вспыхнул недобрый огонь. Казалось, будто вот-вот гнев разорвёт забытого бога на части, но тот остался спокоен, и лишь звук его прерывистого дыхания указывал на то, что он неравнодушен к этим словам. На губах Фродо возникла презрительная усмешка и он разлетелся на тысячу льдинок; Абалон успела закрыть глаза ладонями. Щеки и тело обдало страшным холодом, в кожу врезались маленькие острые осколки и мгновенно растаяли от жара её тела.  
             Абалон поспешила вернуться на своё спальное место и завернуться в тёплое одеяло. Веки тяжелели от усталости, в грудной клетке томилась гадкая хворь. Постепенно коморка погрузилась во тьму, а сама Абалон отправилась в тревожный мир грёз.