II

Время близилось к весне, если таковая вообще существовала на Крейгхгаоте, а потому плотное полотно снега, скрывавшее чёрную твёрдую землю, покрылось скользким инеем. Из-за этого каждый шаг отзывался громким хрустом, а ноги скользили по обледенелым снежным рытвинам. Фианна не любила это время года: её больше тянуло к тем морозным зимним дням, когда снег сверкал и искрился от лучей скупого ледяного солнца, в лицо бил яростный и неумолимый ветер, а в воздухе витало смертью. Хотя, думала Фианна, кому-то зима есть смерть и тюрьма, а кому-то – жизнь и свобода.

Пальцы Фианны, не отличавшиеся изящностью, уцепились за одну из толстых веток дерева над головой. Руки девушки были покрыты грубоватыми мозолями, царапинами и мелкими шрамами, а ногти были безжалостно обкусаны и обгрызены. Рывок – и её тело шустро вскарабкалось на черный, словно тьма, ствол дерева. Фианна легко оседлала толстые ветви и покарабкалась немного выше, чтобы взгляд мог упасть на близлежащие земли к родной крепости.

Дорхадас – так именовали город-крепость жители Крейгхгаота, построенный покойными предками и основателями королевства – был открытой книгой для Фианны. Сколько дней и ночей она посвятила тому, чтобы обуздать все буйные лабиринты и переулки, из которых состоял её родной дом. Она знала все потайные проходы, небольшие пещерки и укрытия, а потому Дорхадас не казался ей таким огромным, как всем остальным. Город-крепость располагался на холме, окружённый каменными стенами и затонувший в небольших жилищах простолюдин. По всему острову были расположены усадьбы именитых воинов и глав кланов, но именно Дорхадас считался самым защищённым и громоздким из всех: в конце концов, здесь жило много поколений королей и королев, в том числе нынешнее – Эдгар I со своей супругой Мерной и своими отпрысками, Ангусом и Фианной.

Фианна прекрасно знала, что это был за день. Воздух разрывал рёв горнов и крики пьяных простолюдин, за несколько километров чуткий нос мог ощутить терпкий запах пива и жареного мяса. Празднование в честь Ангуса, вернувшегося с очередного похода великим героем. Ну разве не скукота? Одно ждало юную принцессу Крейгхгаота – пребывание в тени своего брата и мучительные разговоры о замужестве. В целом Фианна не очень-то и плохо относилась к идее брака, но отсутствие выбора тяготило её и сжимало девичье сердце. Как бы ей хотелось рассекать морские просторы на деревянном судне, прижав к сердцу боевой топор, и с вызовом глядеть на неизвестные ей берега чужеземцев! Пусть с любимым мужчиной, пусть без него, но мысль о свободе – вот, за кем Фианна была замужем с самого рождения. Впрочем, торопиться ей не стоило – чаще всего девы Крейгхгаота выходили замуж после двадцати, дожидаясь достойного мужа, желательно не очень молодого – дабы у него были внушительный жизненный опыт и серьёзные намерения.

И, хотя на северных островах жизнь женщин была свободнее, чем на южных, и любая хозяйка смело брала в руки меч ради защиты дома и семьи, Фианна чувствовала, что желала чего-то иного. Чего-то... великого.

Фианна ловко спрыгнула в ветки, упившись вдоволь видом родной обители, но неудачно подвернула ногу на снегу и скатилась вниз по небольшому утёсу. Она упала лицом в обмёрзшую землю и поморщилась, ударившись носом; щёки мгновенно покраснели от холода, а глаза защипало от боли. Фианна поднялась на ноги, чуть прихрамывая, грубо потёрла нос рукой, чтобы согреть, и неторопливо направилась к шумевшей на весь остров крепости.

В праздный день ворота крепости были отворены, ведь со всего острова приезжали гости на пир. Страх перед вражескими ассасинами казался воинственным крейгхгаотцам чуждым и глупым – любой из них одной рукой повалит на землю самого умелого наёмника!

Она шустро проникла за стены, спрятавшись за спинами пьяных мужиков с мокрыми от пива бородами, и юркнула в толпу, накинув на голову меховой капюшон. Ей не хотелось привлекать к себе внимание в этот день, если это вообще было возможно: Ангус затмил своими подвигами не только её, но и других воинов и, вероятно, обременил своей славой весь род и последующие поколения.

На плечо Фианны легла тяжёлая мужская рука, всучив ей пиво и прижав боками и спиной к толпе.

– За короля Эдгара Краснобородого и сына его, Ангуса Сурового! – завопил косматый мужчина средних лет и опрокинул очередную кружку ячменного пива. Фианна загоготала и последовала его примеру, осушив её до дна, чувствуя, как сердце царапают острые коготки досады.

Толпа заревела, стукаясь деревянными кружками. Пиво стекало по подбородкам, поило землю под ногами и пачкало рукава рубах. Фианна ловко прошмыгнула под локтями выпивох и двинулась к замку. Её обсохшие потрескавшиеся губы исказились в нелепой усмешке: Ангус ей всегда казался унылым, нежели суровым. Ангус Унылый – да уж, не самое величавое именование будущего короля. Может, потомки решат иначе?

Массивные каменные стены крепости угрожающе возвышались над Фианной, но это не пугало её. Для неё это было тем же, если бы на дыбы встал новорождённый жеребёнок и попробовал бы дерзко лягнуть её неуклюжим копытцем. Узкие высокие оконца, безликие конусовидные башенки – все это навеивало и ностальгию, и скуку одновременно. Воин на страже лениво глянул в сторону Фианны, будто не замечая её, хотя прекрасно знал эту круглолицую мордочку с жёсткими рыжими волосами, выбивающимися из-под капюшона. Фианна ответила тем же. Войдя в зал с высокими каменными потолками, не обремененный украшениями, характерными для южных земель, она обогнула мечущихся слуг, походящих на испуганных мух, и поспешно устремилась в главный зал.

– А где Фианна? – шепнул Ангус отцу и вдруг заметил младшую сестру, отряхивающую себя от снега. На ней было традиционное платье горчичного цвета, спрятанное под темно-бурым меховым плащом, и подол юбки успел намокнуть от снега. Жёсткие рыжие волосы лезли в лицо и потому были кое-как убраны назад: незамужним девушкам полагалось распускать свои локоны, а после свадьбы заплетать; впрочем, этим правилом Фианна пренебрегала, когда выбиралась в леса. Мерна смерила дочь недовольным взглядом, когда та подсела рядом на деревянный трон.

– Ты выглядишь так, будто успела побороться с медведем, – с равнодушным упрёком заметила она. Король удостоил дочь спокойным взором, но не слышал или не желал слышать мнение своей супруги. Фианна нарочито улыбнулась во все зубы.

– То был не медведь, а толпа на улице. Хотелось поглядеть на народный праздник, – солгала она. Мерна, разумеется, это понимала.

– Не приведи сегодня беду в дом, негодница. Твой брат вернулся с похода героем, но тёплого приёма от тебя не дождался.

– За меня постарались они, – хмыкнула Фианна и качнула головой в сторону суровых воинов, сидевших за столом и что-то бурно обсуждавших. Это были главы кланов и близкие друзья короля Эдгара. Ангус внимательно посмотрел на сестру и столкнулся с ней взглядами; Фианна сдвинула брови и отвернулась к пирующим гостям. Неизвестно, отчего вдруг она поникла: от их скудной первой встречи после многомесячной разлуки или неодобрительного взгляда матери, сидевшей рядом и буравившей её глазами.

Наконец Эдгар поднялся: все его движения отзывались тяжестью и усталостью, но в глазах играл задорный молодой огонёк, как и в юности. Он поднял руку в воздух и галдёж в зале постепенно утих. Его голос, похожий на раскат грома в ясный день, пробежался по каменным стенам и оглушил полупьяных зевак:

– Семь месяцев назад наши собратья затеяли кровавую войну против Крейгхгаота. Они собрали войско в надежде забрать наши земли, женщин и силу духа. Кровожадные трусы, к которым мы были благосклонны, решили сравнять славный Крейгхгаот с землей!

Толпа неодобрительно загудела и застучала кружками по деревянным столам. Губы Фианны чуть дрогнули в усмешке: уж в чём преуспевал король Эдгар I, так это в битвах и пламенных речах. Ему удавалось ухватить крупицу внимания толпы и вооружиться ею до зубов, вызвав тем самым ошеломительно бурную реакцию у своих подданных. Как бы порой Фианну не забавляли её родичи, она не могла не признать: у каждого из родителей был свой особый дар. Они не зря стали излюбленными правителями Крейгхгаота, по сравнению со своими предшественниками.

– Мы собрали самых бравых и сильных мужей со всего Крейгхгаота, выковали самые острые и тяжёлые мечи, соорудили самый мощный флот. Нам пришлось покинуть жён, матерей, чад и стариков, чтобы оставить себе то, что, итак, всегда принадлежало нам – родину!

В рёве толпы послышалась ярость. Крейгхгаот всегда ревностно обожал свои земли и свой люд – в этом была сила его народа. Стоило чужеземцу хоть слово сказать про правящие кланы, традиции и обычаи, как его тут же могли сбросить со скал в безжалостные чёрные морские пучины.

– Они хотели войны – они её получили. И чем обернулась война этим слабакам? Мы разбили их в пух и прах, сожгли деревни, забрали лучшие яства и богатства! Теперь их женщины будут матерями наших детей, эти дети станут нашими воинами, которые и после нас будут биться с ними за Крейгхгаот и наш народ – величайший на всей видимой и невидимой земле!

Люди обезумели от радости: их лица раскраснелись от безудержных воплей, на лбах выступили вены от напряжения, а костяшки кулаков побелели и покраснели от одобрительных ударов по столу. Эдгар чуть повернул голову в сторону Ангуса и тот поднялся. Король положил сыну руку на плечо и чуть ухмыльнулся кривозубым ртом.

– Мой сын Ангус бился не на жизнь, а насмерть. Он сразил целые полчища кровожадных врагов, вёл за собой бравый люд Крейгхгаота и не давал нашему духу ослабнуть. Вот он перед вами – будущий король, величайший из величайших, который доказал своё право на престол и заслужил вашу дружбу!

В воздухе застучали кружки с пивом, послышался гул музыкальных инструментов. Ангус смягчился в лице и чуть улыбнулся, слыша восхищённые пламенные благодарности со стороны гостей. Фианна уставилась на фигуру брата: в свете дня он казался её ещё выше и крепче, чем ранее, хотя, быть может, они просто давно не виделись. Длинные тёмные волосы спадали на его могучие плечи и шуршали, соприкасаясь со льняной рубахой. Происходящее казалось ей скорее шуткой: Мерна происходила из одного из самых великих кланов Крейгхгаота, который, в свою очередь, уходил корнями в южные земли. Оттого мрак в волосах и глазах матери и брата Фианны так отличал их от простого люда. Но Мерна и Ангус сделали всё, что было в их силах, чтобы расположить к себе народ: непросто править, когда весь твой внешний облик служит напоминанием о южных чужестранцах. Мерна стала железной правой рукой Эдгара, а Ангус встал на защиту целостности острова и доказал свою верность подозрительному и недоверчивому Крейгхгаоту. Фианне лишь немного повезло родиться, похожей на отца; впрочем, это не сделало её существование более значительным ни для её семьи, ни для народа.

Ворота в главный зал внезапно отворились. Фианна непонимающе пригляделась: неужто кто-то из гостей припоздал на столь важное празднество? Она ошиблась: меж рядами пирующих воинов прошёл молодой мечник, Бард. Светлая борода его была заплетена в косу, в серых глазах горел недобрый огонёк. Фианна чуть съежилась, но, опомнившись, выпрямила спину и лишь вопросительно взглянула на мать. Мерна оставалась спокойной.

Эдгар смерил пришедшего хитрым взглядом.

– В дар за своё бесстрашие, волю и силу Ангус получит красивейшую женщину из дома конунга Кнута, который был уничтожен за свою трусость и лживость!

На лице Ангуса застыла странная гримаса. Судя по всему, это объявление застигло его врасплох. Из-за спины Барда выглянула женская фигура, укутанная в плащ. Бард с важным видом отступил и грубо сдёрнул с её головы капюшон, обнажая длинные лохматые косы цвета пепла, спадавшие на лоб. Фианна сразу отметила для себя, как же наложница отличается от женщин Крейгхгаота: если бы тех захватили в плен, то они бы шли с гордо поднятой головой, не удостаивая взглядом того, кому предназначались, но она... эта странная чужеземка шла, чуть сгорбившись, словно планируя напасть на своих тюремщиков, а глаза её горели такой ненавистью и яростью, что будь эти чувства пламенем, то сожгли бы весь остров, не оставив и пепла.

Наложница дернулась от руки Барда, за что тот её тряхнул за плечо. Она смотрела в глаза Ангусу и Эдгару так смело, как если бы от одного их жеста не зависела её жизнь. Её одежда не очень отличалась от местной: тёплый чёрный плащ с изорванным в клочья подолом, широкий кожаный пояс с еле заметными узорами, бурые штаны и грубые мужские сапоги, перевязанные на щиколотках верёвками – видимо, они были ей велики. На шее красовалась скудная подвеска с волчьим клыком. Наложница дрожала: Крейгхгаот был самым морозным островом в округе, а одежда на ней была предназначена на более тёплую погоду, если так можно выразиться.

Ангус склонился к отцу, чтобы что-то сказать, но тот отмахнулся. Эдгар ухмыльнулся, подошёл ближе к наложнице и взял её грубыми мозолистыми руками за подбородок.

– Как звать строптивую девку?

Та промолчала и дёрнула головой, желая выбраться из хватки короля. Он стиснул ей челюсть сильнее.

– Горда! Ну хоть порода хорошая. Только космы какие-то... – Эдгар с недоумением обвёл глазами её длинные косы, – нечеловеческие.

– Уж кто тут нелюдь, так это не я, – огрызнулась наложница. По залу прошёл недовольный ропот. Ангус тяжело вздохнул: происходящее было ему в тягость. Эдгар гневливо оскалился и сжал пальцы. Послышался скрип зубов. Наложница вскрикнула.

– Усмири свой острый язык, рабыня. Ты говоришь со своим королём, – сурово прозвучал голос Мерны в воздухе. Фианна продолжала с чрезмерно приветливым любопытством рассматривать наложницу: принцесса ещё не покидала остров, в отличие от своего брата, и слышала о чужеземках только от воинов отца, причём в не самых приличных деталях.

– Я не рабыня! – выкрикнула наложница. Её крик словно эхом прокатился по всей крепости и замер в воздухе. В зале повисла тишина: если Эдгар привык к горделивым сломленным женским душам, уведённым из родных земель, то Мерна... что ж, ей никто не смел так дерзить. Оттого Фианна впилась пальцами в деревянные подлокотники трона, чувствуя, как в них впиваются мелкие занозы: в сердце принцессы разгорался детский интерес, граничащий с липким страхом.

Воздух накаливался от напряжения, но Мерна лишь смерила наложницу мёртвым взглядом и чуть усмехнулась.

– Значит станешь ею. Эти стены ломали сталь; а та, кого я вижу перед собой – ржавый медяк.

Эдгар и его воины расхохотались. Наложницу охватила ярость: она начала вырываться и завопила что-то на непонятном языке, очень смутно напоминавшем диалект Крейгхгаота, и Бард больно стиснул ей руки за спиной, пытаясь усмирить.

Эдгар едко усмехнулся и похлопал сына по плечу.

– Коли желаешь, Ангус, мы отправим её в другой дом. Может, среди кого-то найдётся любитель буйных баб.

Тот словно очнулся от продолжительного сна, подумал и тяжело вздохнул, насупившись.

– Оставь её. Не утихнет, так отправим в конюшни, может, там будет от неё толк.

Бард воспринял слова Ангуса, как призыв к действию: он развернул наложницу за плечо и повёл к выходу из главного зала. Та не прекращала сквернословить и поливать грязью всё, что видела: по крайней мере, резкость в её речи и гневный тон подсказывали, что именно подобные слова отлетали у неё от зубов. Ангус отвернулся и рухнул на трон, покорившись тяжким думам, а Эдгар наказал пить своим гостям до несварения.

Фианна выглянула из-за матери и смерила Ангуса непонимающим взглядом: с годами её брат становился всё суровее и молчаливее. В её мыслях крутилось одно единственное бранное слово в его адрес: дурак. Фианне было не понять, с чего бы вдруг «Ангусу Суровому» не упиваться народной славой.