Глава 4. Некультурный дом культуры

Виктория быстро, как говорится, пока горит спичка, натягивает на себя форму и пытается привести в порядок волосы. Нетерпеливый Иван уже готов снести дверь с другой стороны.

— Вик, ну быстрее давай! Я в туалет хочу!

— Десять секунд дай, пожалуйста! — раздраженно отвечает Фрейндлих, пытаясь заплести идиотскую косичку на бок.

Наконец полностью приготовившись, она открывает дверь. Иван стоит, прислонившись к косяку.

— Ну че так долго то? — раздраженно цедит он.

С кухни слышатся новости. Юрий внимательно смотрит в экран, то и дело комментируя происходящее. Ребята наспех пьют чай вместе с сырниками, одеваются и выходят на улицу. В лицо неприятно бьет пурга, и Вика завидует брату черной завистью. Тот в теплых брюках, а не в тонких колготках.

— У меня ноги сейчас окоченеют нахрен, — бурчит девушка.

Снежные порывы накрыли город, погрузив его в белесый туман. Ущербные хрущевки выглядят огромными воинами, застывшими навечно. Ваня молчит, Вика думает о своем, пялясь пустым взглядом в дорогу. Думала она о Турбо. Ей не нравилось испытывать то, что она испытывала рядом с ним. И отчаянно боялась, что это может быть влюбленность. А влюбляться Фрейндлих боится не просто так.

Касаясь замерзшей рукой шрама на щеке, она вспоминает обезумевшие глаза матери. Она слишком сильно любила отца. Любила, как простодушная дурочка. Ее не заботили дети, не заботил быт, не заботило ничего, кроме отца. Это, конечно, хорошо, что брак родителей был «по любви», но не такой же больной.

— Мама! Мама отпусти! — изо всех сил вопила и вырывалась девочка. — Мамочка прости меня!

Но мамочка не слушала, она была в ярости, в страшной, всепоглощающей ярости. Сердечко стучало быстро, слишком быстро. Адреналин бил в крови, Вика изворачивалась как могла, била в ответ, пыталась вырвать руку матери из своих волос, но на пол упал лишь клочок рыжей волосни. Виктория уже не помнит, отчего женщина так взбесилась, зато она прекрасно помнит резкий удар об острый угол стола. Помнит кровь на своих руках, помнит боль и страх. Она помнит больницу, врачей и злого отца, оттаскивающего женщину от дочери.

А через неделю... Через неделю маму убили на улице ради пяти рублей. Почему- то именно тогда, узнав эту новость, она поклялась никогда не повторять ошибок матери. Никогда не любить и не влюбляться.

Вика не на шутку боялась того, что у нее, может быть, предрасположенность к подобным расстройствам и старалась отгородить себя от последствий. Отец, конечно, уверял ее в другом. Сидя на кухне, уже в Казани, он, пьяный, впервые за пятнадцать лет обнимающий старшую дочь, гладил ее по спине, тихо и смазано говоря:

— Вика, ты не сойдешь с ума. Жизни без любви нету. Это я тебе говорю с высоты своего возраста.

Фрейндлих не верила. Она вообще мало во что верила. Ленин, отвага, Родина, кулаки и нож в кармане — вот и весь краткий список. Неосознанно меняясь в лице, заходя в школу, она расталкивает заторможенных людей, пробираясь к вешалке. Брат, привыкший к такому поведению, мог лишь посочувствовать, и то своеобразно — взглянуть на старшую сестру таким же холодным взглядом, означающим:

«Прорвемся. В одной яме сидим ведь»

В кабинете истории тепло и уютно, девушку клонит в сон, а энергичный голос учителя периодически напоминает:

— Вик-то-ри-я, не спим.

Пожалуй, история — единственный предмет, где к ним с братом не относились с еле уловимым презрением. Мягкий и добрый учитель, мужчина, лет сорока двух, наоборот интересовался как они живут. Кажется, даже переживал за них. Это было приятно, поэтому его «напоминания» вызывали лишь мягкую и виноватую улыбку.

Школьный день длился долго, до ужаса долго и скучно. Опять косые взгляды, идиотские угрозы, которые резко пресекались низким полу рычащим тембром, язвительные комментарии. Ивану, впрочем, как и Вике, было по больше части все равно. Они относились к этому не больше, чем как к белому шуму. К тому же все плохое имеет способность заканчиваться.

К середине дня погода на улице утихомирилась. Солнца не было, но и противный ветер не бил в лицо.

— Вик, — Иван тяжело выдыхает сигаретный дым, все никак не решаясь на разговор с сестрой. Знает ведь, насколько она чувствительна к подобным вещам. — Тебе Лида наверно уже промыла мозги, но я свои пять копеек все равно вставлю.

Виктория неприятно поморщилась, зная, о чем начнет говорить брат.

— На самом деле, — аккуратно, пытаясь подобрать правильные слова, говорит Фрейндлих, — я очень хочу, чтобы ты избавилась от этого страха. У тебя в сердце ледяная глыба, так тоже не особо долго продержишься.

— Ничего не ледяная... и вовсе не глыба. Я просто привыкла, чтобы все было четко, как в армии, — девушка засовывает руки в карманы, пытаясь найти спички, но подушечки пальцев чувствуют подозрительно знакомый предмет. Вика медленно вынимает руку из кармана. «Турбо». — Ну надо же... я и забыла про нее.

— Вика, послушай. Я очень хочу, чтобы ты перестала класть на себя этот груз, но и это... аккуратней что ли, — Ваня выдыхает сизый дым, пялясь на надпись на жвачке.

— Я могу за себя постоять. За себя, за тебя, за Свету, за отца и за Лиду. Для меня вот это — приоритет, а не какие-то там чувства, — Фрейндлих хмурится, проводя пальцем по обертке и, не долго думая, разворачивает ее и запихивает в рот. — Ни в какую группировку я вступать не собираюсь. Придурки.

Последняя фраза, однако, была сказана намного увереннее, чем предыдущая. Иван это чувствовал... да и Вика тоже. Странно было врать себе же, внутренне все отрицать, но все равно черкать номер телефона на чужой ладони, а потом стоять и пялиться на него, как дура.

— Короче, закрыли тему, — хмурится Виктория, не решаясь взглянуть брату в глаза. — Спасибо, что волнуешься.

Иван одарил девушку заботливой улыбкой. Говорить что-то еще не имело смысла, надо было просто быть рядом.

Когда в квартире неожиданно зазвонил телефон, за окном уже было темно. Трубку снял Юрий.

— Здравствуйте, — слышала Вика, сидевшая на кухне.

— Пап это кто? Кому че надо в такое время? — крикнула Фрейндлих, усаживая сестру на стул.

— Тебя!

— Оп-а, — нахмурилась девушка, повернувшись к брату.

— Чего смотришь, иди говори, — настойчиво ответил Иван.

Фрейндлих тяжело вздохнула, вытирая руки о домашние штаны. Отец появился в кухонном проеме с многозначительной улыбкой. Вика поймала себя на желании взвыть, как дикая псина в глухом лесу.

— Иди-иди, — подтолкнул ее отец легким ударом по спине.

Делать нечего, пришлось плестись к телефонной трубке.

— Да? — прокашлявшись, проговорила девушка.

— Привет, узнала? — раздается знакомый до мурашек голос.

— Узнала, — как можно более холоднее отвечает Виктория. — Ты чего-то хотел?

— Да, пригласить на дискач пригласить в ДК, — слышится на другом конце провода.

Виктория отворачивается, чтобы никто из семьи не дай Бог не заметил предательскую улыбку на лице.

«Надо либо соглашаться, либо сразу отказываться... Блять...»

— Ну... В прошлый раз там была драка, один из ваших устроил, — она предприняла последнюю попытку в надежде, что сможет подавить внутреннее желание согласиться.

— И что? Ты же у нас девушка боевая, за себя постоять сможешь если что, — чертов Чеширский кот, она по голосу слышала, что Валера говорит с улыбкой.

Спустя несколько секунд напряженного молчания, Фрейндлих тяжело, переступая через себя, выдыхает:
— Где встречаемся?

— Как знал, что согласишься, — тихо смеется Турбо. — Через пятнадцать минут у твоего подъезда.

Вика ничего не отвечает, громко кладя трубку.

— Ну? — нетерпеливо интересуется улыбающийся Юрий.

— Можно я на дискотеку в дом культуры схожу? — спрашивает девушка, нервно перебирая руки за спиной.

Отец нейтрально относился и к Универсаму, и к вечерним прогулкам дочери, только вот никто не знает, как он отнесется к походу на вечеринку с одним из Универсамовской группировки.

— О как сразу, — удивляется мужчина. — В наше время все по-другому было... Надолго собираешься?

— Да нет, в десять вернусь... ну может в десять тридцать, — пожимает плечами Фрейндлих.

— Ну иди... иди... Только в драки лезть не смей! Поняла меня? — с ноткой железной строгости наказывает Юрий.

— Поняла.

Резко дернув на себя старый комод, девушка внимательно осматривала все свои вещи. Выряжаться она не собиралась — это уж точно, но и идти в домашних штанах доисторической эпохи тоже не хотелось. Из своего немногочисленного гардероба она выудила черную кожаную юбку. Пару месяцев назад Лида с боем, но все же смогла заставить подругу ее надеть. С разрешения брата она натянула его тонкий темно-серый свитер, сверху отцовскую старую олимпийку и только потом куртку. Перед самым выходом взгляд Виктории упал на духи, подаренные на прошлый Новый год. Оглянувшись, чтобы за ней никто не следил, Фрейндлих брызгает на шею пряный аромат.

По лестнице она не спускалась, а летела. На последнем этаже сердце начало биться чаще. Резко выдохнув, Виктория открывает дверь и сразу же наталкивается на Валеру.

— Поехали? — улыбается парень. — А на чем?

Турбо кивает в сторону машины.

— Знакомый мой.

Девушка неодобрительно хмыкает, но все решает довериться. Перед тем, как запрыгнуть в Запорожец, она оборачивается на дом, устремляя взгляд в окно. Обрамляемые теплым светом, на нее смотрела вся семья. Какой позор... По возращению домой ее явно ждет допрос с ехидными улыбочками и идиотским подколами.

Доехали относительно быстро. Вика, чувствуя себя в максимальной опасности, от греха подальше, выпрыгнула из машины, как только та остановилась у ДК.

— Ты была уже здесь? — интересуется Валера, галантно снимая с девушки куртку.

— Ага, месяца три назад, с подругой ходили, — отвечает Фрейндлих, аккуратно поправляя юбку.

Из Универсамовского круга девушка была знакома только с Адидасом, который, заприметив дочь друга, громко и радостно прокричал:

— Викуся! Какие люди!

Девушка засмеялась, лучезарно улыбаясь во все тридцать два зуба.

— Батя то знает, что ты здесь? — мужчина щелкнул девчонку по носу.

— Конечно знает, вы чего, — отмахнулась Фрейндлих.

— Товарищи! — громко крикнул Вова, обращаясь к своему кругу. — Представляю вам старшую дочь нашего уважаемого друга — Юрия Фрейндлиха.

А Вика лишь смеялась непонятно от чего. То ли атмосфера тому способствовала, то ли она слишком долго сидела в тихой и скучной норе. А быть может девушка неосознанно скрывала смущение от пристального, изучающего и улыбающегося взгляда Турбо.

(По звучанию и атмосфере: Lana Del Rey — Cruel World Пр смыслу: Lana Del Rey — Blue Jeans)

На душе было тепло, хорошо, от улыбки сводило щеки, а об утренних переживаниях Виктория запрещала себе думать. Испортить самой себе настроение на дискаче — целое преступление. И когда шумит музыка, нужно отдаваться ей сполна, чувствовать, как каждая нота раздается эхом по всей душе и телу. Нужно подпевать, нужно радоваться. Девушка периодически чувствовала случайные прикосновения, ощущала его взгляд на себе, слышала громкий и низковатый голос.

Печали, грусти и боли слишком много в жизни каждого человека, чтобы придаваться им еще и на дискотеках.

Вскоре музыка сменяется на другую, медленную, романтичную. Фрейндлих неловко оборачивается. И именно в тот момент, когда вечные и горестные думы готовы были начать наступление, Валера, без лишних расспросов, аккуратно берет ее запястья, укладывая их на свои плечи. Внутри что-то оборвалось и полетело с огромной скоростью вверх. Единственные два человека мужского пола, с которыми она танцевала за свои шестнадцать лет — отец и дядя. Хотя, приходя на подобные мероприятия, Вику, само собой, пытались пригласить, но получали холодный отказ и пронзительный угрожающий взгляд.

А он... А он — первый, с кем она согласилась прийти на дискотеку. Девушка сквозь свитер чувствовала его сильные и большие руки, лежащие на ее спине. Единственное, где она еще окончательно не сдалась и не рухнула вниз по импровизированной репутационной лестнице, построенной ее собственным мозгом, — взгляд. Отец всегда говорил, что в каждом человека есть своя изюминка, а у Виктории этой самой изюминкой был взгляд. Фрейндлих смотрела смело и прямо, будто пытаясь прожечь дыру в светло-зеленых глазах. Да, теперь она была окончательно уверена, что у него зеленые, а не голубые глаза. Турбо, в прочем, тоже не отставал. Медленно двигаясь в такт музыке, простодушно улыбаясь, он почти забавлялся упрямостью этой девчонки.

А быть может он тоже нагло врал, и за снисходительным прищуром глаз, уже развивался огромный белый флаг.

Девушка искренне надеется, что не покраснела от подобный гляделок. Она жестом попросила Валеру наклонится.

— А кто здесь в прошлый раз драку начал? — музыка играла не громко и Виктория вполне могла задать этот вопрос другим способом, но ведь по-другому неинтересно. Наверное, с ее горячего шепота, от которого у парня пошли мурашки по шее, и началась самая удивительная, будоражащая и опасная игра. Вопрос лишь в том, кто первый сдастся.

Турбо в ответ повторил ее жест, и девушка льнула еще ближе к нему. Сейчас Фрейндлих чувствовала под своими руками напряженные мышцы.

— Пальто. Ты, наверное, с ним в одной школе учишься, — тихим голосом проговорил Валера куда-то больше в шею, чем в ухо девушки.

Руки Виктории сильнее впились в плечи Турбо, но лишь на эти несколько мгновений, пока он говорил что-то про какого-то Пальто, которого она отродясь не видела. За эти несколько мгновений ноги подкосились, живот свело приятной судорогой, а стук сердца и пульсирующей крови отдавал в ушах. Фрейндлих стиснула зубы, дабы не охнуть. Шея — ее слабое место, даже когда Лида проводит по ней своими пальцами, становится до ужаса приятно, а тут. Эйфория, свобода, его руки на спине, азарт, шепот.

О таких чувствах писалось в романах, и сердце каждый раз щемило от обиды на себя. На свою слабость, на всепоглощающий страх, на безумную покойницу мать. Перелистывая страницы книг, бушующие гормоны требовали разгрома устоявшихся утверждений о «делах любовных». Но ведь разум всегда сильнее...

«Разум всегда сильнее» рушилось в чертовом ДК, в котором почему-то стало слишком душно, а весь жар сводился к низу живота. От этого хотелось резко сжать бедра и наконец-то доставить самой себе удовольствие. Хотелось взорваться на мелкие частицы и раствориться в воздухе. Виктория не сдавалась до последнего, она ведь тоже русская, не только немца. А русские никогда не сдаются. И даже когда в голову начали закрадываться самые пошлые мысли, берущие начало от спрятанных немецких кассет, она продолжала смотреть ему в глаза, мысленно надеясь, что не раскраснелась.

— Может обратно пешком пойдем? — предлагает девушка, наспех застегивая куртку уже на улице.

Она не знала, что хуже: ехать на неизвестной машине или идти пешком по темным улицам рядом с парнем, который вполне мог схватить ее в охапку и затолкать в какой-нибудь укромный угол.

— Можно, — согласился Валера. — А курить нельзя.

Он протянул руку в попытке забрать сигареты у Виктории, но получил лишь ожог от спички, которой Фрейндлих не постеснялась ткнуть прямо в то место, где относительно недавно писала свой номер телефона.

— Руки поломаю, еще раз мне такое скажешь, — предупредительно прорычала девушка. Она, конечно, злилась и на себя, за то, что позволила такие мысли, и на него, за то, что он так бесцеремонно притягивал ее к себе в танце.

Турбо, резко остановившись, нахмурился. Девушка, последовала его примеру: остановилась, нахмурилась, вновь взглянула в его глаза, но уже каким-то отстраненным, иным взглядом. С ее тонких губ срывались струи сизого дыма, а делая затяжку, она скалилась, от чего и без того грубое лицо, становилось каким-то совсем мрачным.

— Пропашнех, а отец ругать будет, — наблюдая за тем, как Виктория подносит сигарету к губам, слегка хриплым тоном пояснил парень.

— Если мы продолжим стоять так, — Фрейндлих образно махнула рукой, вытащив сигарету изо рта. — То точно ругать будет. Мне в десять дома надо быть.

Турбо еще с секунды смотрел на девушку. Борзая, хамоватая, свободолюбивая. — Тебе не холодно? — спустя время ни с того ни с сего поинтересовался он.

— Не-а, нормально, — Виктория не мерзла, наоборот, холод приятно контрастировал с жарой и духотой дома культуры.

— Понравилось? — улыбнулся Валера.

— Понравилось.

— Ну вот видишь, а идти не хотела, — он легонько толкает ее плечом.

В подъезд вошли вместе, вместе поднялись по лестнице на третий этаж и долго стояли в неловкой тишине. Парень опять был слишком близко к ней.

— Мне идти надо, — прошептала Вика, и ее голос тихим эхом раздался по всему дому.

— До завтра? — его лучезарная улыбка до ушей была слишком заразительной, чтобы перед тем, как открыть дверь, Фрейндлих не ответила ему тем же.

— Если получится, — взглянув последний раз в серо-зеленые глаза, она юркнула в квартиру.

А Валера ведь еще долго стоял, тупо пялясь на дверь. Ну было в этой хамоватой девчонке что-то такое... Интересное, красивое, интригующее. Она совсем не следит за своим языком и прекрасно знает, что может попасть в большие неприятности.

Но Турбо почему-то был уверен, что из этих самых неприятностей она найдет выход. Любой. Будь то отчаянная драка до потери последней капли крови, серьезный разговор или настоящий забег от обидчиков.