Глава 5

Вот уже второй выходной подряд я сидел в гостинной на ковре, скрестив ноги почти целый день и тщетно пытался что-то придумать, но в голову не приходило ни одной годной идеи. Я то входил в транс, то разрывал его, понимая, как глупо было затевать что-то плести, пока толком не придумал, что собираюсь сделать. Комната была уже задымлена настолько, что я с трудом мог дышать, хотя окно было открыто. Как вынудить Бромского отдать мне ключ от архива? Он ни за что не вручит мне его, даже на время, а если бы мне и удалось навязать ему это с помощью программы, он сразу поймёт в чем дело. Я вертел задачку в уме и так и сяк, и всё ничего не выходило. Можно ли просто вывести из строя замок? Проникнуть в архив, минуя препода и ключ? Скорее всего, это тоже привлечёт много внимания. Демиурги знают, как работает дар. Сломанный замок сразу же обнаружат и попытаются определить, не был ли он взломан плетением. С одной стороны, мастерская — это место, где всё время практикуются студенты. Возможно, датчик будет сбит с толку таким количеством вибраций в этом месте. С другой стороны, насколько я понимал, датчик мог фиксировать колебания частот там, где в реальности демиург не плел, они обнаруживается непосредственно на объектах, на которые воздействовали плетения. Это было слишком рискованно, особенно учитывая, что проникнуть в архив было только первым этапом, вероятно, даже самым простым.
Скрипнула входная дверь, в коридоре кто-то закопошился, и я вздрогнул.
— Твою мать, ты что решил сжечь дом в моё отсутствие? — раздался из холла ворчливый голос Айлеса. Я не видел его, с тех пор как он вытащил меня из злополучного надрыва, то есть около двух месяцев. Мы были не теми людьми, которые строчат друг другу смски, если это не касается списка продуктов или каких-то еще бытовых вопросов, так что всё это время я мог только гадать, где он и чем занят.
— Говорила мне мама, не оставляй малого наедине со спичками, — нараспев протянул Айлес, остановившись на пороге в гостиную и театрально прикрывая нос рукой.
Выглядел он снова свежо и бодро. Даже еле заметный румянец пробивался на бледных щеках, хотя, может, это просто с мороза. Погода на улице уже была по-зимнему холодной. В остальном Айлес был такой же как всегда: длинные белые волосы, кажется даже чистые, наспех откинуты назад, чёрная толстовка и чёрные джинсы, белесые брови нахмурены, а бесцветные глаза смотрят  с подозрительным прищуром.
— Ну вот и не оставлял бы, — парировал я. — Ещё пара дней — может, и реально сжёг бы случайно.
Никаких приветствий и трогательных объятий, конечно же, только дебильные шутки. Айлес прислонился к косяку и смерил меня знакомым изучающим взглядом. Я про себя окрестил его «коронный опекунский», когда убеждаешься, что вверенное тебе чадо пребывает в целости и сохранности. Подростком меня бесило такое покровительственное отношение свысока, но теперь поумнел и перестал хорохориться.
— Как твоё задание? — спросил Айлес намеренно беспечно, а я внутренне напрягся. Та уродливая ссора так и осталась в памяти черной кляксой. Я спрятал её поглубже и вспоминать сейчас не хотел совершенно.
— Пока жив, как видишь, — я старался, чтобы это не прозвучало грубо.
— Мои глаза не то, чему я стал бы доверять, — усмехнулся он. — Иногда мне мерещатся твари из преисподней, вдруг ты одна из бестий незрячего?
— Отпущенная погулять за красивые глазки и ангельское очарование? — предположил я.
— Улизнувшая от халатного недосмотра, прихватив пожеванные тряпки грешников. Что ради всего слепого на тебе надето?
Я оглядел себя. Ну да, серые штаны и белая футболка основательно протерты, но зато чистые. Плести судьбы полагалось в удобном, а ничего удобнее разношенной домашней одежды ещё не изобрели.
— На себя посмотри, — я поднялся с пола и с удовольствием размял затекшие конечности. — Это не те джинсы, в которых я тебя встретил четыре года назад?
— Огрызаешься, значит, — заключил мужчина. Наконец отлипнув от косяка, он прошёл в глубь гостиной и уселся на диван. — Значит, всё и правда в порядке. Ты уже ужинал?
— Нет, и не смей трогать мои пельмени в морозилке, там как раз на одного.
Айлес закатил глаза.
— Жлоб несчастный. Я пиццу заказал, давай поедим вместе, заодно расскажешь, ради чего зачадил весь дом.
— «Зачадил»? — передразнил его я. — Где ты слова эти берёшь я понять не могу? Так никто не говорит.
Лексикон у Айлеса был странноватый. Он часто говорил какие-то книжные словечки, которые обычно встречались только в бессмертной классике, типа школьной программы по литературе. Отчего-то такие слова слетали с его уст намного легче и естественнее, чем современный слэнг, привычный среди моих сверстников. Если подумать, ничего удивительного в этом не было: мой наставник-опекун был чрезвычайно начитанным, да и вырос судя по всему в уединенном поместье чуть ли не в сельской местности. Едва ли ему довелось много общаться даже со своими сверстниками, не говоря о моих. К тому же это было забавно и, казалось, делало Айлеса именно тем, кто он есть. Но подкалывать его на эту тему было сущим удовольствием. Хотя, стоило признать, за годы тесного общения я нахватался от него и вредных привычек и дурацких словечек.
— То, что ваше убогое поколение не знает собственный язык, это ваши проблемы, — невозмутимо отозвался мужчина.
— И мы очень творчески с ними справляемся, — уверил его я. — Ладно. Пицца, так пицца. Только давай где-нибудь не тут поедим, тут и правда зачаждено.
— Нет такого слова, оболтус, — он отвесил мне щелбан, поднимаясь с дивана.
— Ну не зачадено же? — клянусь, доводить Айлеса было моим любимым хобби, в тысячу раз веселее компьютерных игр, энциклопедий о пауках и лекций по искусству, на которые я залип в последний год, вместе взятых.
— Лучше молчи, умнее покажешься, — надменно бросил он.
— Так мне надо тупее казаться, я в академии полы пылесошу, а не учусь.
Он не выдержал и рассмеялся, и я рассмеялся тоже, непонятно чему. Наверное, несмотря ни на что, мы были рады друг друга видеть.
***
Любимая пиццерия Айлеса называлась «Липкий маньяк». Айлес любил чёрный юмор и, как он сам любил говорить, «был человеком без предрассудков». До такой степени, что тачка, которую мы с ним купили напополам пару лет назад, раньше служила гробовозкой в ритуальных услугах. Но это отдельная история. Так вот, когда Айлес впервые привёл меня в эту пиццерию ещё в мой первый год в Алитсбурге, я грешным делом начал думать, что он намеренно выбирает заведения с самыми идиотскими названиями и черепица у него основательно сыпется. Тем не менее, несмотря на провокационный бренд, пицца там была и в правду невероятно вкусная. Её готовили в печи на тонком тесте, но зато начинки клали от души. Да ещё добавляли каких-то хитрых специй, и вкуснее этой я, честно говоря, ещё не ел. Вообще я на фастфуд старался не налегать, так как физическая форма демиурга тесно связана с возможностями использовать дар. Но иногда хотелось наесться до коматозного состояния острых крылышек или сочного стейка, пельменей тех же, ну или пиццы.
Ели мы на кухне, в благоговейной тишине, потому что казалось кощунством обсуждать какие-то бренные новости и проблемы, когда нежнейшая груша и горгонзолла тают во рту.
Айлес со своей половиной уже управился и теперь пил свой обожаемый яблочный сок. Как-то я спросил его, почему он не пьёт алкоголь, ведь ему-то можно, раз он не одарен, но он просто пожал плечами и сказал, что не привык. Когда он всерьёз стал обучать меня использовать дар, он объяснил, почему алкоголь для демиурга под запретом, как и наркотики, и любые психотропные вещества. Не просто «не принято», как я думал раньше, а жёстко карается законом. Всё было банально: кто мог знать, что придёт в голову нетрезвому демиургу? Плести судьбы будучи пьяным было в миллион раз хуже и опаснее, чем водить в нетрезвом виде, а проконтролировать это было практически невозможно. Поэтому любой, кого бы заподозрили в пьянстве, скорее всего, получил бы запрет на использование дара или сел в тюрьму. И так как Айлес рос в семье демиурга, табу на алкоголь засело в его подкорке.
Я невольно вспомнил реакцию родителей, когда я вернулся домой пьяным и как отец смотрел на меня, будто перестал узнавать. Наверное, для них это было шокирующе. Едва ли они хоть раз за жизнь имели дело с пьяным человеком, а еще менее вероятно, что они могли когда-то представить, как будут иметь дело с пьяным сыном-подростком.
— Ну рассказывай. Чего там у тебя, — нарушил тишину Айлес, вырывая меня из раздумий, когда я окончательно объелся и развалился в кресле.
Я взял со стола свой стакан с газировкой кислотно-голубого цвета и отпил, раздумывая, что именно могу ему рассказать. Как много он уже знает?
— Сразу к делу, — начал я, колеблясь. — Мне нужно получить ключ. Как можно незаметнее. Ключ этот находится только у одного человека. По крайней мере, если он и есть где-то ещё, я об этом ничего не знаю. Как мне это сделать? Да ещё так, чтобы никому и в голову не пришло думать на меня. Если заставить этого человека отдать мне ключ, он точно всё поймёт. Но как иначе?
Айлес поднял один из бортиков пиццы, которые он никогда не доедал, и раскрошил его, размышляя. Я с легкостью мог представить, как завертелись шестеренки в его голове.
— А что если… сделать плетение на ключ, а не на его владельца? Не он отдаёт ключ, а ключ теряется. Таким вещам свойственно теряться, это может сработать. Например, ключ теряется в определенном месте, а ты потом просто его найдёшь.
Я не сводил взгляд с длинных пальцев Айлеса, и почему-то в голове всплыл образ, как перебирал лапами Панцирь. В этом жесте было что-то настолько же гипнотизирующее.
— Это могло бы сработать, — задумчиво протянул я. — Сработал же в конце концов глюк у компьютера Отилии. — Но ключ не может потеряться сам по себе. Нужно что-то еще. Какой-то толчок. Обстоятельсво.
Айлес бросил бортик и откинулся на кресло, вытянув длинные ноги под столом.
— Где он хранит его? — спросил он. Лицо его было предельно  сосредоточенным.
— Во внутреннем кармане пиджака.
— Как выглядит ключ?
— Пластиковый ключ-карта.
Мужчина поднялся и прошёлся по кухне.
— Единственное место, где он достает ключ, — это около двери, так?
— Думаю да. Либо дома.
— Дом отметаем. Итак я подхожу к двери, — он подошёл к холодильнику. — Достаю ключ из внутреннего кармана, — он потянулся рукой к груди, как если бы доставал ключ из пиджака. — Подношу к сканеру, — дотронулся до ручки холодильника, — И кладу обратно, — снова прикасается к груди. — В какой момент ключ может потеряться?
— Если он его уронит? — предположил я.
— Уронит и сразу подберет, — возразил Айлес. — А если… проскользнёт мимо кармана? Что думаешь?
Я попытался визуализировать эту картину.
— Думаю… может сработать. Но что если он заметит, что ключ упал? Тогда он просто подберёт его снова.
— Это может сыграть с нами злую шутку, — меня удивило, как с губ Айлеса слетело «с нами», будто это дело касалось его в той же степени, что и меня. Он даже этого не заметил. — Если зачарованный ключ будет выскальзывать снова и снова, он точно что-то заподозрит. Сомневаюсь, что он круглый идиот, тебе не может так сильно везти.
— То есть… — заключил я, — нужно убедиться, что, однажды выронив, он его не подберёт.
Воцарилась тишина. Настолько полная, что, казалось, я слышал, как тикают старые массивные часы в гостинной. В такие моменты время будто растягивалось.
— Он должен быть рассеянным, — выдал Айлес вдребезги разбивая это ощущение. — Озабоченным чем-то ещё. Несконцентрированным.
Я побарабанил по стеклянной поверхности столика.
— Я думал об этом. Но всё упирается в то же. Вряд ли мне удастся навязать ему программу. Слишком опасно. Как ты подметил, он не идиот, поймёт, что его дурят.
Губ Айлеса коснулась зловещая ухмылка.
— А что ты знаешь о человеке, который владеет ключом?
— Что ты задумал? — спросил я прищурившись.
Я испытующе смотрел на Айлеса снизу вверх. Вот так, когда я сидел в кресле, а он стоял, высоченный и тонкий, надменно улыбаясь, охватывало наваждение, что он реально может всё. Вообще всё. Абсолютно неуместное чувство, ведь он даже не был одаренным. Я был. Но от Айлеса исходила непоколебимая уверенность в собственной неуязвимости и превосходстве. И он это очень хорошо умел транслировать свою уверенность и заражать ей. Правда, обычно именно из-за этой хищной энергии его недолюбливали и сторонились. Если в редком случае мы ходили куда-то с ним вдвоём, это всё время был цирк, как будто мы загодя репетировали сценку «плохой и хороший полицейский».
— Кто он? — потребовал Айлес с нажимом.
— Артемий Бромский, — сдался я. — Он преподаёт транс и…
Его улыбка стала шире.
— Я знаю, что он преподаёт. Есть и другие способы подорвать его душевное равновесие. Но придётся поработать ручками. Ручками и не только.

***
У меня никогда не было иллюзий, что я хорошо знаю Айлеса или хоть сколько-нибудь понимаю его. Да, я изучил его привычки, и знал какие-то незначительные мелочи из его биографии. Но не более. Тем не менее, мне казалось, что я по крайней мере представляю на что он способен. Он не раз демонстрировал и чрезвычайно высокий уровень образования, и глубокие познания в самых разных сферах, а особенно осведомлён был о тонкостях дара. У него было стратегическое мышление и незаурядный ум. И всё же, когда Айлес взялся помогать с моим заданием, я во всей полноте осознал, как сильно его недооценивал. Когда он изложил свой план целиком, я всерьёз задался вопросом: а что такого ему пообещал Тсаровский? Мне показалось, он мог бы и его смести, если бы только пожелал.
Итак, первым этапом плана Айлеса было создать программу, но, разумеется, не для Бромского. Программа нужна была для сотрудников академии, чтобы я смог использовать их, сам при этом оставаясь в тени. Айлес советовал задействовать хотя бы нескольких человек, и я выбрал четырех: охранника, библиотекаря и двух уборщиков с моего этажа. Следующим этапом было — втюхать им программу. Здесь я уже сам сообразил, как обстряпать это, не привлекая внимания. Я навязал программу только двоим людям, только она включала в себя помимо основной функции, одну дополнительную: передать её нужным людям. Чтобы это сработало как надо, пришлось всерьез попотеть. Я вплел судьбу в приложение с игрой, подумал, что такие вещи легко вирусятся, так что должно прокатить. Игра была простая. Вверху прямоугольного поля возникали фигурки, созданные из четырёх квадратов. Длинная палка, квадрат, буква «т», или угловые формы. Цель игры — складывать падающие фигуры так, чтобы они заполняли ряды без пробелов. Когда ряд полностью заполнен, он исчезает, а игрок получает очки. Если же фигуры накапливаются и достигают верха экрана, игра заканчивается. Я назвал её «тетрис».
Правда, сработало, как обычно, не совсем так, как я планировал: игра начала вируситься и дальше, и я понял это только тогда, когда один из коллег стал рекламировать её мне же. К тому времени уже невозможно было определить, сколько человек ее установило, прежде чем я обрушил сервер, удалил старое приложение и установил новое, уже безо всякой судьбы. Оставалось надеяться, что я не успел случайно попортить память половине академии.
Судьба, которую я хотел навязать была предельно простой: не запоминать лица незнакомцев. Должно было сработать гладко, многие люди и так не запоминают их. Это открывало мне возможность передавать через разных людей послания для Бромского. Для них в этом не было ничего из ряда вон выходящего. Мало ли кто и что передаёт преподавателю. А если Бромский начинал допытываться, кто именно передает им послания, они толком не могли меня описать. Тем временем нервная система Бромского должна была начать трещать по швам, потому что в каждом послании были одни и те же три слова: Я. Тебя. Вижу. Идея этой психологической атаки целиком принадлежала Айлесу.
— Ты не понимаешь, что значит эта должность, — объяснял он. — Каждый, кто на ней был, продавал сведения о других одарённых. Даже твой дядя не исключение. Это злачное место. За него держатся. А теперь представь, что почувствует человек, чье рыльце в пушку, получая такого рода послания.
Сообщения были не регулярными, но, кажется, Бромского это изводило ещё сильнее. Он не знал, чего ему ждать.
А ждать ему следовало второго этапа нашего плана. Его я разыграл через месяц. Январь подходил к концу, и я распустил слух, что преподавателя транса и программирования хотят заменить и на него готовится дело. А потом сплел одну простую вещь: слух разносится, как ветер.
Сплетням свойственно распространяться. Но усиленные моим плетением они приобрели чудовищный масштаб. О смещении Бромского гудела вся академия. Вкупе с посланиями, которые я продолжал периодически отправлять, — это сработало лучше, чем я надеялся. Казалось, от надменного человека, которого я встретил осенью не осталось и следа. Он ходил дерганный и нервный, стараясь игнорировать шепотки вокруг  и дикие идеи, чем же он так проштрафился. Был даже абсурдный слух, что его уличили в романе со студентом.
— Только представь, — говорил Айлес. — Он спрашивает у своих покровителей и клиентов, что не так, почему его решили убрать. Те, уверяют его, что всё в порядке, а его от этого ещё хлеще колбасит. Чем громче эти слухи, тем больше демиурги начинают косо смотреть друг на друга, и подозревать, что кто-то ведёт свою игру. А Бромский тем временем окончательно изводится.
«Не дай Всеокий стать врагом этого человека», — думал я со смесью ужаса и восхищения. Глядя на Айлеса, я пытался представить, что бы из него вышло, если бы у него был дар. Помимо этого, я понимал, почему Тсаровский поставил на это задание меня, а не Айлеса. Без дара тут было не справиться, но это полбеды. В конце концов я мог бы плести что-то для него, не работая в академии. Основная же проблема была в том, что Айлес со своими снежно-белыми волосами, бровями, ресницами и глазами, да к тому же высоченный, привлекал бы слишком много внимания, хоть с пылесосом, хоть без. Его бы никогда не спрятала никакая темно-синяя униформа.
Итак, когда Айлес посчитал, что Бромский уже достаточно замаринован, настало время взяться за его ключ.
Само плетение заняло у меня до смешного мало времени, но когда я закончил, то весь взмок. Ещё раз прокрутил всё в голове, желая убедиться, что ничего не упустил. Мне нужно было, чтобы ключ выскользнул и упал мимо кармана, но в определенном месте и в конкретный диапазон времени, когда все занятия в академии закончатся, как и рабочий день большинства сотрудников. Я заранее поменялся сменами с коллегами на ближайшие несколько дней так, чтобы я был последним, кто убирает мастерскую.
Однако в первый день после моего плетения, ключа я не обнаружил. С опозданием мне в голову пришла мысль, что вообще-то понятия не имею, если ли у Бромского какой-то график, по которому он работает в архиве, или он ходит туда, когда ему вздумается. Но больше всего меня поразила смесь облегчения и разочарования, которые я испытал, не обнаружив ключа.
На следующий день тоже ничего не произошло. Мои нервы были натянуты как струны, и я лихорадочно размышлял, что предпринять, если и на третий, и на четвертый ничего не выйдет. Третий был последним, на который я поменялся. Четвёртый и так стоял за мной. Но что дальше? Я не смогу меняться на все дни в течении двух недель, Отилия с меня шкуру сдерет.
Февральское утро моего последнего шанса выдалось неожиданно морозным и солнечным, а я был настолько напряжен, что, наверное, выглядел сейчас не лучше Бромского. Весь день я места себе не находил.
Учебный день в академии был довольно длинный, пары заканчивались после пяти, а после шести академия пустела и окончательно закрывалась в восемь вечера. Мой последний обход коридоров и мастерской по расписанию в шесть. К этому времени небо на улице начало темнеть и в коридорах включились витиеватые бронзовые фонари с мягким жёлтым светом. Крыло, в котором была мастерская, практически пустовало, так как там сделали мало других кабинетов: заранее продумали, чтобы не было лишних людей и шума снаружи. Уж я-то понимал, насколько сложно было сконцентрироваться при наличии фонового шума. Первое время меня сбивало даже тиканье часов, только потом я додумался использовать его вместо метронома.
Итак, на всякий случай я для начала покончил с коридорами. Если удастся попасть в архив, то лучше бы мне свалить отсюда сразу, как только я оттуда выберусь. Потом оставил оборудование в подсобке, взял рюкзак, заранее припрятанный там же, чтобы не светиться в раздевалке и пошёл в мастерскую. Сердце моё то и дело пропускало удар, пока я бесшумно шел по мягкому зеленому ковру. Когда делаешь что-то незаконное, главное, действовать уверенно, будто так и задумано. Но внутри поселяется странное чувство, будто любой поймёт, что ты задумал по одной твоей физиономии. Но в коридоре мне никто не встретился.
В мастерской тоже было пусто, и, ещё не подойдя к двери архива, я уже видел пластиковый ключ, валявшийся у двери.
Несколько шагов, и я стою прямо перед дверью архива. Тот самый ключ лежит у моих ног. Когда я впервые застал Бромского, я, конечно, не сумел рассмотреть, что собой представляет ключ-карта, но одного взгляда было достаточно, чтобы понять, что это такое. Он был полностью белым, с маленьким бордовым логотипом архива в правом углу.
Я осторожно поднял его, и мои собственные руки в перчатках казались мне огромными и деревянными. Ещё шаг — и я прикладываю ключ к сканеру. Щелчок. Дверь открывается. Она тяжёлая, металлическая, выкрашенная в матовый серый цвет, без единой царапины или скола. На уровне глаз видна узкая щель — возможно, бывшее смотровое окошко, теперь наглухо закрытое. На сканере ещё несколько секунд горит тускло-жёлтый огонёк, подтверждая доступ.
Я кладу ключ в карман и вхожу внутрь. Свет включается автоматически, ровный и приглушённый, он медленно пробегает по потолку, разливаясь мягким сиянием. Лампы здесь явно неновые, но исправные — они горят ровно, без дрожи и мерцания. В этом свете открывается вид на длинные ряды стеллажей из тёмного лакированного дерева. Щелчок. Дверь позади меня плавно закрывается, оставляя меня в полной тишине.
Из-за того, что архив — часть мастерской, я всегда представлял его небольшим, тесным пространством, куда едва втиснули несколько полок для отчётов. Но, стоя внутри, я понимаю, насколько ошибался. Помещение оказалось гораздо больше, чем я предполагал, — просторное, прохладное и удивительно ухоженное.
Пол здесь не покрыт ковром, как в коридорах академии, а выложен тёмным деревянным паркетом. Его дощечки складываются в замысловатый узор — тонкие линии и переплетения, как в старой библиотеке. Я слышу, как под моими ногами скрипит паркет, и этот звук, невыносимо громкий в полной тишине, почему-то отзывается в груди лёгкой тревогой.
На мгновение я останавливаюсь, привыкая к запаху. Лакированное дерево и бумага — сухой, но не затхлый аромат, почти как в кабинете моего отца. Здесь нет пыли, и, судя по состоянию полок и пола, за архивом тщательно ухаживают. Даже стеллажи отполированы до блеска, и я могу видеть в них отражение своего силуэта. Я невольно задумался, кому доверяют уборку в таком помещении. Вряд ли сам Бромский орудует шваброй.
Пытаюсь собраться с мыслями. 2005 Эверет Цуберг, 2009 Вихтор Рошен, 2011 Эмма Ольховская. Я двигаюсь в глубь архива, скользя пальцами по корешкам и пытаясь уловить логику, по которой здесь всё расположено.
На первый взгляд кажется, что стеллажи расставлены хаотично, но чем дальше я иду, тем яснее понимаю систему, по которой всё устроено. Записи организованы в форме спирали. В центре находятся последние годы, чем дальше к краю — тем глубже в прошлое.
Для навигации есть тонкие металлические таблички, закреплённые на каждом стеллаже. На них чётко выгравированы годы и инициалы кураторов — надписи не стерлись, будто их обновляют регулярно. Записи расположены по годам наблюдений, а «особые случаи» — исключения и необычные инциденты — вынесены на отдельные секции ближе к центру.
2015… 2014… Пальцы скользят по гладким кожаным корешкам, и я чувствую их даже сквозь перчатки.
Тишина вокруг густая, плотная. Только редкое эхо моих шагов и тихий скрип дерева. Безупречный порядок этого места вызывает беспокойство, будто я неизбежно оставлю здесь следы своего пребывания.
2013… 2012… 2011.
Пальцы замирают на корешке. Имя, выведенное чётким, ровным почерком, совпадает — Эмма Ольховская. Я медленно вытаскиваю папку с полки. Она неожиданно тяжёлая, плотная, с тёмно-бордовым кожаным переплётом. Не заглядывая внутрь, я беру папку и двигаюсь дальше.
2009, Вихтор Рошен. Есть.
Последнюю папку нахожу не сразу. В секции 2005 года Эверет Цуберг отсутствует. Проверяю ближайшие стеллажи на случай, если просто кто-то перепутал и поставил её по ошибке к другому году, но и там ничего нет. Сердце учащенно забилось. Одной нет. Уже почти смирившись с тем, что так и не найду её, я решаю проверить стеллаж с особыми случаями. Папка оказывается там.
Минуту раздумываю, что делать дальше. Пропажу из этого раздела наверняка быстро обнаружат. Взвешиваю за и против и решаю потратить лишние пятнадцать минут на то, чтобы просто отфоткать все страницы в телефон. Благо учеба Эверета, видимо, была не такой уж насыщенной, потому что его папка была вдвое тоньше, чем у других студентов.
Когда всё наконец готово, выдыхаю и ставлю папку на место. Первые две быстро засовываю в рюкзак, стараясь действовать быстро и четко. Молния тихо скользит, пряча добычу.
Оглядываюсь на полки, убеждаясь, что не оставил никаких следов своего пребывания. Всё так же безупречно, как и было до меня.
Пора сваливать.
Подхожу к двери. Лезу за ключом в карман и… с ужасом понимаю, что карман пуст. Проверяю левый карман, хотя точно знаю, что ключ клал в правый. Проверяю задние. Пусто. А когда понимаю, что произошло, из меня вырываются ругательства, за которые мама грозилась вымыть мне рот с мылом.
Я непроходимый идиот. Ключ был запрограммирован мной. И он проскользнул мимо моего кармана так же, как до этого проскользнул мимо кармана Артемия Бромского.

***
Я сидел на полу прислонившись спиной к двери. Что делать, я не представлял. Я в ловушке. Утром придёт Бромский, найдёт потерянный ключ. Возможно, я проведу в архиве несколько дней без еды и воды, прежде чем он снова в него зайдёт. Я могу позвонить Айлесу, но что он сделает? Даже если бы ему удалось попасть в академию, он точно не сможет сделать это сегодня вечером. Охрана после закрытия слишком бдительна. Утром в мастерской будет куча народа, а ключ вернётся к Бромскому. Позвонить Тсаровскому? При мысли об этом меня бросило в дрожь. Наверное, он или его люди могли бы под каким-то предлогом войти в академию в любое время. Но это однозначно привлечёт внимание. Захочет ли он рисковать? Что для него важнее, успех миссии или её секретность? Он мог бы как попытаться меня вытащить, так и попытаться от меня избавиться, чтобы быть увереным, что я не сдам его. Он не Айлес, играющий в опекуна, и, видимо, успевший привязаться ко мне. Он — опасный делец, который дорожит своими инвестициями, но своими секретами дорожит ещё сильнее.
Что же делать? Когда меня поймают, что со мной сделают? Наверняка будут судить. Посадят в тюрьму? Казнят? Само по себе преступление не тянуло на серьёзный срок или казнь, но что если все узнают кто я?  Спустя время Бромский поймёт, что ключ запрограммирован. Что если все узнают, что я одаренный? Что тогда? Кроме меня будут снова судить мою семью?
Перед глазами всплыли воспоминания о доме. О маме, отце, Милли и Хёне. Айлес был прав. Я боялся смотреть им в глаза. Однако возможность, что я больше никогда их не увижу вдруг оказалась столь же пугающей. Но хуже всего было думать, что они могут снова пострадать из-за моей ошибки.
Что ж, если Тсаровский решит, что проще избавиться от меня, то это не самый худший вариант.
В любом случае моим делом наверняка будет заниматься именно князь. Он будет решать вытащить меня или похоронить. Либо мне поможет он, либо не поможет никто.
Собравшись с духом, я почти решился набрать его, как вдруг в мастерской раздался шум. Кто-то вошёл внутрь.
А я-то уж думал хуже некуда.
Я поднялся на ноги и прислонился ухом к двери, прислушиваясь. До меня донесся звук чьего-то шумного дыхания и… стона?! Твою мать, неужели какие-то идиоты выбрали мастерскую как место для романтических встреч.
— Всеокий! Думал, если не поцелую тебя сегодня, то больше не выдержу и сделаю какую-нибудь глупость, — раздался глубокий мужской голос.
В нем было такое напряжение, что меня бросило в жар. Были у меня мысли, что до этого момента всё шло подозрительно гладко, но чтобы вот так! Только этого мне сейчас и не хватало!
А потом раздался смех, звук которого заставил меня оцепенеть. Я не сразу понял, что именно меня взбудоражило, но следом услышал голос.
— Вдруг кто-нибудь увидит? — проворковала девушка.
Я знал этот голос слишком хорошо. Незрячий, я бы не забыл его даже если бы то моё видение в тринадцать лет было единственным. Чуть сиплый, с хрипотцой, от чего каждая фраза звучала немного томно.
— Не увидят, сейчас уже вечер, здесь никого, — выдохнул мужчина и, судя по звуку, снова поцеловал девушку, потому что какое-то время я слышал только их сбивчивое дыхание.
Я пытался думать, но мысли путались. Что Роси делает в академии? Ни в одном из моих видений она не обладала даром. Она тоже работает здесь?
— Давай всем расскажем. О нас, — произнёс мужчина спустя несколько минут, прерывисто дыша.
На несколько секунд воцарилась неловкая тишина.
— Скажи что-нибудь, — попросил мужчина так тихо, что я едва расслышал.
— Они никогда не позволят нам быть вместе, — возразила девушка неуверенно.
Это точно Роси. Я знал, что это была она. И, кажется, я невольно стал свидетелем какого-то очень личного её момента. Это была меньшая из моих проблем, но я даже умудрился почувствовать неловкость, как если бы застал Айлеса в объятиях красотки.
— Я мог бы убедить своего отца. Ты талантливая и умная, любая семья была бы горда принять тебя, — убеждал мужчина.
— Ага, только моя вряд ли захочет меня отпустить, — вздохнула Роси.
— Давай хотя бы попробуем. Так не может продолжаться вечно. Я устал прятаться. Какое будущее ты видишь для нас?
Девушка молчала. Потом заговорила торопливо, будто извиняясь.
— Я… пока… прости, Эмиль, я правда хочу быть с тобой, но как представлю, какой ад развернётся, если все узнают, — мне становится плохо. Княгиня наверняка скажет, что я пошла в академию, только чтобы крутить романы с парнями постарше, — бормотала она сбивчиво. — Мы всё расскажем, обещаю. Просто дай мне время.
— Время на что?
— Я хочу закончить учебу. Тогда я не буду ни от кого зависеть, и меня будут воспринимать в серьез. Может тогда отец поймет... Мне просто... не кажется, что сейчас удачный момент.
Похоже она здесь учится. Но как это возможно?! Роси из моих видений не была одаренной. Я шутил с Айлесом о том, что могу случайно встретить ее тут, но это были просто шутки. Академия была последним местом, где я ожидал бы найти её.
— Ладно. Но обещай, что мы вернёмся к этому разговору, — согласился, видимо, Эмиль и, кажется, поцеловал её ещё раз. Из коридора раздался мелодичный звон, означавший, что через тридцать минут академия полностью закроется.
— Кажется, нам пора, — прошептал мужчина.
— Иди первый, — ответила девушка. — Я за тобой.
Эмиль усмехнулся.
— Трусишка. Там никого нет.
— А я всё равно боюсь, — пробубнила она.
Судя по скрипнувшей двери, мужчина повиновался.
Мысли в моей голове понеслись с ошеломляющей скоростью. Я видел видения о Роси много лет. И вот теперь она здесь, в момент, когда мне отчаянно нужна помощь. Совпадение? Удача? Судьба? Я бы не смог ответить верил ли я во что-то из перечисленного. Но что бы это ни было, я уже знал, что собираюсь сделать.
С трудом я выждал минуту. Затем другую. Девушка ждала тоже.
Сейчас. Кажется, это мой единственный шанс выбраться отсюда.
— Эй, Роси, — позвал я, стараясь не думать о том, насколько пугающим это окажется для неё.
Стоит отдать ей должное — она хотя бы не заорала, как я боялся. Судя по всему, она растерянно озиралась.
— Здесь кто-то есть? — в её голосе звучала паника, и неясно, что пугало её больше: перспектива шизофрении или то, что кто-то видел её с этим Эмилем.
— Я тут в архиве, — постарался помочь я. И на всякий случай уточнил. — Ты ведь Роси, верно?
Меня озадачила заминка, после которой она ответила холодно, будто едва сдерживая гнев.
— Смотря кто спрашивает.
Я облегчённо выдохнул.
— Я тебя по голосу узнал. Слушай, выпусти меня отсюда, пожалуйста. Я здесь заперт… по ошибке.
— Кто ты такой? — потребовала она.
— Тирилл… — ответил я, в глубине души по-детски надеясь, что она тоже что-то видела обо мне, и моё имя ей о чем-то скажет.
Немая пауза была красноречивее любых слов.
— Впрочем, неважно, — произнесла она наконец. — Что важно, так это какого незрячего ты забыл в архиве? Туда нельзя без допуска.
В диалоге с тем парнем, она казалась милой и наивной, а теперь говорила так уверенно и требовательно, что мне стало не по себе.
— Долгая история.
— У меня много времени.
— А у меня нет, — огрызнулся я. — Слушай… просто выпусти меня, и я всё тебе объясню.
Она помолчала. Потом протянула:
— Выпустить тебя… и послушать твои объяснения… или найти кого-то, кто послушает их вместе со мной? Что же она выберет?
Позерка. Что ж, стоит признать: в моих видениях она не была такой стервой.
— Не обольщайся, тебе никто не позволит присутствовать при допросе. С другой стороны… — я решил сменить пряник на кнут. — Ты, наверное, тоже не хотела бы, чтобы твой тайный роман стал достоянием общественности. Видишь ли, я тут кое-что подслушал.
Возможно, злить её было не лучшей тактикой, но ничего другого у меня в арсенале не было.
— Мерзавец! — процедила она.
— Просто выпусти меня и притворимся, что ничего не было.
— Как, по-твоему, я это сделаю?! Выломаю дверь? — вспылила девушка, но меня порадовало, что она начала мыслить в верном направлении.
— Я выронил ключ где-то около двери.
— Ты идиот? Как можно было выронить ключ?
— Это всё плетение, — честно объяснил я.
Наверное, не стоило, но не хотелось, чтобы она сразу считала меня идиотом. Пусть считает меня вором, шпионом или шантажистом, но хотя бы не дураком.
Когда она подошла к двери, моё сердце колотилось как безумное. Будто сейчас... вот-вот, произойдёт что-то потрясающее. Мои видения часто сбывались, но такого я не чувствовал никогда.
Раздался знакомый щелчок, когда она приложила ключ к электронному замку. Дверь распахнулась. Я вышел и застыл, глядя на девушку и по-дурацки улыбаясь. Чувство облегчения от того, что я спасен, доходило почти до эйфории и опасно кружило голову.
Пока я был в архиве, уже стемнело, из всех ламп горела только одна, поэтому освещение было скудным, но тем не менее я мог разглядеть черты так хорошо знакомого мне лица.
Она не была точно такой же, как Роси из моих видений. Её волосы оказались втрое длиннее, чёрное шёлковое платье с широкой юбкой и белым воротником прикрывало ноги до середины бедра, а в ушах у неё блеснули драгоценными камнями элегантные серьги. В моих видениях она никогда не выглядела настолько изысканно. Но дело было даже не в одежде. Только оказавшись в академии, и имея возможность изо дня в день наблюдать за представителями благородных фамилий, я заметил как они держатся. Осанка, манеры, благородная степенность в жестах. Несмотря на непосредственность, с которой девушка говорила, Роси держалась как настоящая аристократка. Если раньше я еще мог сомневаться на этот счет, то теперь все сомнения отпали.
И всё же.
Это. Была. Она.
Чёрные густые кудри, сейчас немного потрепанные, очевидно после поцелуев, светло-серые миндалевидные глаза, в которых застыло удивление и досада, маленький вздернутый нос, веснушки на румяных щеках, почти не просматривающиеся за макияжем и слегка приоткрытый рот, будто она собиралась что-то сказать, но забыла, что именно.
— Погоди… — с сомнением сказал она, видимо, собравшись с мыслями. — Мне кажется, я тебя видела.
— Ты тоже видела меня? — обрадовался я. — В видении?
Она нахмурилась.
— Каком еще видении? Кажется, в столовой. Ты работаешь здесь… — она наконец рассмотрела в тусклом свете мою форму, — уборщиком?!
— Это волонтерство. Ну знаешь… вообще-то я программист, — я замолчал, осознав, что несу полный бред. На лице Роси, знакомом и чужом одновременно, застыло выражение крайнего недоумения, и это сбивало с толку. Вообще меня не так просто было выбить из колеи. Но встреча с ней, в такой ситуации, когда я уже думал, что обречен, настолько меня впечатлила, что я пошёл ва-банк.
— Слушай, Роси, наверняка это прозвучит странно, но… — наверное, мне не стоило пытаться в чем-то её убедить, и было крайне глупо раскрывать все карты, но слова уже сами текли помимо моей воли, и я не мог заставить себя заткнуться. — Я много лет видел, что встречу тебя. Никогда не знал, как именно, но знал, что непременно встречу. Я видел, что мы станем друзьями и… — я осекся.
Пока я говорил, на её лице сменилось несколько эмоций от сочувствия до брезгливого веселья.
— И это всё, до чего ты додумался? Навешать мне лапши на уши? Это что вообще такое? Звучит как пошлый демиургский подкат «я видел, что нам суждено быть вместе». Во-первых, как ты мог заметить, у меня есть парень, а во-вторых… не хочешь ли ты сказать, что не только программист, но еще и демиург? Или, может, есть что-то еще? Наследник императора? Зрячий? — она вдруг зацепилась взглядом за бейдж с моим именем. — Ти-рилл. Имя тоже фальшивое? Впрочем, не важно. Что ты делал в архиве, Тирилл?
Было странно слышать, как она произносит моё имя. Совсем не так, как я привык. Равнодушно, но из-за хрипотцы в её голосе всё равно звучало тепло.
Меня задели её издевки, но я не желал сдаваться.
— Если я лгу, откуда я тебя знаю в таком случае?
Она изумленно моргнула, и на секунду мне даже показалось, что я её зацепил.
А потом она расхохоталась. Едва отсмеявшись, противореча собствнной реакции выдала:
— Брось. Это даже не смешно.
— Согласен. Поэтому было немного обидно, что ты рассмеялась.
Она покраснела.
— Не неси чушь.
— Откуда я знаю тебя, если мы никогда прежде не встречались? — с нажимом повторил я.
Она презрительно выгнула бровь.
— Ты это серьёзно? Я княжна Росалина Тсаровская. Здесь все знают меня.
Я открыл рот, а потом закрыл. Твою мать. Ну как так-то, а?! Если бы она назвала только фамилию, я бы мог подумать, что она какая-то внучатая племянница или ещё какая-то дальняя родственница князя, но она сказала княжна. А это могло значить только то, что значило. Она дочь Ролана Тсаровского.
И даже такой идиот, как я прекрасно понимал, что Росалина Тсаровская последний человек, с которым я должен иметь дело.
— Чего молчишь?
— Тсаровская.. — пробормотал я. — Роси Тсаровская.
Это было безумием. Я столько лет видел её, но никогда не знал фамилию. Даже полного имени не знал, как выяснилось. Только сокращение.
— Я бы попросила не фамильярничать и не называть меня Роси. Итак, Тирнил… или как там тебя. Какого незрячего ты забыл в архиве?
Я ощутил вдруг иссушающую пустоту и чудовищную усталость.
— Ладно, отбой, Роси..салина. Ты была права, это была просто дурацкая шутка. Раскусила меня. Довольна? А теперь дай пройти. Приятно иметь с тобой дело, но мне пора.
— Стоять! — она решительно заступила мне дорогу. — Не так быстро. Отвечай мне или…
— Или что? — перебил я. — Ты хранишь мой секрет, а я твой, и все мы счастливы. Кстати, если что, я касался ключа в перчатках, так что угадай, чьи отпечатки пальчиков в случае чего обнаружатся на ключе. И как ты объяснишь, что вместо того чтобы нажаловаться на меня, помогла уйти? Ты в этой истории будешь не свидетелем, а сообщницей... А вообще… знаешь что? — меня понесло. — Почему бы тебе просто не нажаловаться на меня папе? Он глава департамента, пусть лично мной займётся, и уж он точно поверит любимой дочурке. Хотя, думаю, история твоей любовной драмы понравится ему ещё меньше.
Она побледнела.
— Счастливо! — бросил я и, пока она не успела опомниться, покинул мастерскую.
Отличное начало. Кажется, пора заканчивать.