10. Погоня

Поначалу, оставшись в тарантасе, он только и делал, что кидался то к одной, то к другой коробке, ловил их и заталкивал под сидение, или прижимал руками к стенке, или выхватывал из распахивающихся крышек падающие свёртки. Его трясло и швыряло из стороны в сторону. У него не было возможности даже высунуться, и он только слышал ― слышал дикий вой; слышал, как забравшаяся на крышу Кара топает и прыгает, обрушивая невидимые удары клинка; слышал, как впереди дядюшка Рибл погоняет лошадей:

― Ну, милые! Вывозите!

Рика тоже что-то кричала, но ее слов было не разобрать.

Мальчик впервые увидел их, когда очередной зверь ринулся прямо на дверцу тарантаса и от мощного удара защёлка сломалась, ― оскаленная, заросшая чёрной шерстью морда мелькнула в треснувшем стекле. Прыгнув во второй раз и уже не встретив препятствия, волк с рычанием вгрызся в обивку края сидения. На мальчика уставились жёлтые пылающие глаза. Их свечение напомнило блеск глаза Харэза... с одной разницей: в них не было и капли мудрости, а только безудержный голод. Мальчик закричал и ударил по морде ногой. Лапы, царапавшие пол, соскользнули, волк упал. В это мгновение удалось увидеть и других.

Наверно, они бежали со всех сторон, взяв тарантас в черное кольцо, подобное водам Горького Моря, но мальчик мог рассмотреть только кусок этого кольца. С его стороны, там, где болталась и грохала дверца, бежало не меньше двух дюжин животных. Не все звери были взрослыми: там и тут мелькали волчата, но и они так же рычали, выли и не уступали своим отцам и матерям в быстроте.

Ещё один волк прыгнул, но прямо в прыжке лишился головы: свистнула мерцающая молочным светом сталь.

― На тебе! ― проорала Кара, которой мальчик сейчас не видел. ― И тебе! ― видимо, она ударила еще одного. ― Зан, закрой дверцу!

― Она не закрывается! ― Мальчик шарахнулся назад: в его сторону вновь лязгнули зубы.

Падая, он подхватил и оттолкнул ехавшую к проему коробку, вторую остановил уже с трудом, разбив локоть.

― Так держи ее!

Дверцу подтолкнули к нему, и он успел схватиться за внутреннюю ручку до того, как створка рванулась обратно. Пальцы сжались, вторая рука уперлась в потолок. Тарантас снова тряхнуло, и ближняя коробка больно ударила под колено. Кара снаружи продолжала рубиться, и больше всего он боялся теперь, что она упадёт.

Ещё один волк прыгнул на тарантас. Мальчик удержал дверь, но стекло вылетело и осыпало его осколками. Он остался неподвижен, мечтая окаменеть. То, как он сейчас полусидел-полустоял, не давало коробкам падать, и они только ездили, стукаясь и дребезжа, когда тарантас заносило.

Клячи снаружи заходились тревожным ржанием, но, кажется, пока были живы. Когда в какой-то момент одна особенно громко взвизгнула, топот на крыше прекратился. Мальчик с бешено колотящимся сердцем извернулся и высунулся в окно. Теперь он мог видеть, что Кара на козлах. Две другие фигуры, кажется, были рядом, и у Рики в руке что-то то и дело блестело. Присмотревшись, мальчик понял: это побагровевший от крови разбойничий нож. Видимо, пока не появилась звезда, она защищала лошадей.

― Но!

Свистнула плеть, и тарантас опять затрясло. Был поворот, мальчика швырнуло на дверцу, и он почти повис, пытаясь втянуться обратно. За ним ехали дребезжащие ящики, одной ногой он заталкивал их назад. Он совершенно не сознавал, что заставляет его это делать и почему мысль сбросить парочку деревянных громадин на завывающих вокруг волков померкла, едва мелькнув. Ящики с лекарствами нужно было довезти.

Волчья пасть лязгнула над его рукой, спасло только то, что тарантас снова выровнялся: дорога пошла прямо. Влезть обратно по-прежнему не получалось, руку, цеплявшуюся за край крыши, свело судорогой. Казалось, пальцев на ней уже нет вовсе.

― Рика, помоги ему!

― Не надо! ― захлебываясь воздухом, отозвался он.

Но легенда, схватив нож в зубы, уже лезла через козлы, где продолжал сверкать и вспыхивать клинок. Оттуда же раздавались пистолетные выстрелы. Пистолет был у дядюшки Рибла, и еще сегодня он шутливо говорил, что давненько не пускал его в ход...

Рика передвигалась, цепляясь за деревянные крепления на крыше, где, вероятно, привязывали обычно крупный небьющийся багаж. Повиснув на одной руке и удерживаясь на идущем через весь низ тарантаса бортике, она на лету ударила ножом в горло маленького волчонка. Кровь плеснула ей на лицо и одежду, она отшвырнула тело вниз и быстро преодолела остаток пути. Цепляясь за крышу одной рукой и держась другой за ходящую ходуном дверцу, она ― снова с ножом в зубах ― коротко велела:

― Впихивай их.

― Я упаду!

Ее голубые глаза зло сверкнули:

― Я ее подвину! И удержу. Давай!

Он понимал ее с трудом. При последнем крике Рика дернулась вбок и лезвие прошлось по краям её рта. Она напряглась и подалась назад, заставляя дверцу немного закрыться ― так, чтобы мальчик нашел опору. Он выпустил ручку и принялся быстро сдвигать коробки назад, как можно дальше. У одной открылась крышка, но выпасть успели только два пузырька. Коробка была большая, мальчику пришлось навалиться всем весом.

― Молодец! Почти всё!

На мгновение его швырнуло прямо в ноги Рике, но она держалась все так же ровно и не дала упасть. Кровь с ее губ заливала лицо ему. Он с усилием уперся руками в край проёма, встал и оттолкнул под сиденье последнюю коробку.

― Залезай ко мне!

Она покачала головой и захлопнула дверцу уже окончательно. Мальчик увидел, как в дерево вошло лезвие ножа ― так, чтобы защёлка больше не ездила. Дверь не открывалась, а только мелко тряслась. Тогда он высунулся в окно и увидел, что легенда снова отбивается, вторым ножом. В крови она перепачкалась уже вся, понять, была ли среди этой крови ее собственная, не удавалось. Ярко-красное сияние кулона резко ударило по глазам.

Мальчик буквально сполз на сидение и закрыл лицо руками. Трясло уже меньше, скорость росла. Спереди всё чаще звучали выстрелы и крики. А вой... кажется, он становился глуше. Отставал. Удалялся.

Неужели отбились?

Коробки подпрыгивали. Он схватил одну и крепко прижал к себе. Так он, кажется, просидел еще с минуту, напряженно вслушиваясь. Да... вой стихал, его становилось труднее различить за стуком копыт, но всё же он ещё раздавался: самые упрямые звери преследовали. Они во что бы то ни стало жаждали сегодня добычу. И...

Они, кажется, её получили. То ли в бок, то ли в крышу тарантаса что-то сильно стукнуло, и одновременно мальчику пронзили уши сразу два крика.

Он отчетливо разобрал оба и поэтому кинулся не к выбитому окну, а к целому и успел увидеть, как в гуще чёрной шерсти мелькнуло что-то ярко-голубое, а потом почти сразу ― красное. На козлах продолжали кричать Рика и Кара. Впрочем, это нельзя было назвать криком. Они плакали. Или визжали. Нет. Они выли.

А другой, волчий вой совсем стих.

Еще минуту тарантас мотало, а потом он поехал ровно. Как по мягкому лугу или благоустроенной дороге Пятой Столицы. Было почти тихо. Не ржали и не хрипели лошади, тихо булькала чья-то жизнь в стеклянных пузырьках. Еще раз мальчик выглянул в окно, уже снова в разбитое, чтобы можно было высунуться подальше... на козлах он различил две фигуры. После этого он снова рухнул на сидение и пролежал так минут десять, зажав себе уши.

***

Я видел, что они гнали лошадей ещё почти полчаса, пока одна снова не захрипела. Тогда Белая Женщина осадила упряжку ― как раз осталась позади река с мостом, и лес сменился небольшим лугом. Впереди деревья снова чернели стеной, здесь же просто стелилась густая цветущая трава. В ней бежал, рождаясь из реки, еще один ручеёк.

С неба лился бледный свет, так не похожий на свет Невидимого Светила, даваемый другим ― большим серебристым шаром, окаймленным голубым кольцом. То была Небесная Матерь, как звали его люди. И Цитадель, как звали его звёзды.

Когда мальчик выбрался из тарантаса, Белая Женщина сказала ему:

― Дядюшку Рибла ударило веткой. Она слишком низко нависала, и он...

― Я понял.

Они обе уже не плакали. А мальчик вытирал слёзы.

― Всё побилось?

― Ничего... ― негромко отозвался он.

Белая Женщина улыбнулась и закусила губу:

― Хорошо. Значит, не совсем зря.

― Ты такой хороший воин. Я даже не думал.

Она вдруг обняла его и прижала к себе, сгорбившись так, чтобы спрятаться лицом в его рыжеватых волосах, и глухо прошептала:

― Плохой. Очень плохой...

Легенда стояла в стороне, а когда Белая Женщина протянула к ней руку, отвернулась и опустилась на колени. Она омыла в воде свои ножи с костяными рукоятями, вернула за пояс, а потом снова встала и пошла вдоль течения ― в сторону леса, который ждал впереди.

― Рика, не ходи туда. Там тоже могут быть звери.

Она только махнула рукой. Я знал, что Белая Женщина не будет её останавливать. Возможно, посмотрев ей в глаза, Белая Женщина даже испугалась. Глядя вслед, она негромко произнесла:

― Я его не уберегла. Я... не увидела. Прости, я...

― Ты не виновата. Никто.

Легенда пошла немного быстрее и скрылась за зарослями орешника.

Там поток стал совсем тонким, а потом превратился в маленький омут, заросший по краям мхом. Рика опустилась на колени ― не села, а упала как подрубленная. Она наклонилась над безмолвной зеленоватой водой и посмотрела на своё отражение. Шрамы были четкими, багровыми и будто свежими. И ещё одна рана рассекала теперь края рта.

Я знал, что она ненавидит себя, и мне было её жаль. Видь я её в ту минуту, может, я пришёл бы к ней прямо тогда... но я вижу её только сейчас. А тогда она сидела в одиночестве, ссутулившись и обхватив себя за плечи, пока рядом не проступил из темноты ещё один силуэт.

― Здравствуй.

Она без удивления приподняла голову к склонившейся над ней чёрной тени.

― Ты сказал тогда, что он не может выдержать твоего присутствия, потому что он уже почти принадлежал вам? Так, Смерть?

Он кивнул.

― И ты не смог бы спасти его, даже если бы я не сказала, что ты... мне не нужен? Так, Смерть?

― Да, маленькая легенда.

Она кивнула и сгорбилась ещё сильнее.

― Есть предрешённые вещи. Гибель ― одна из них. И одного маленькая белая звезда не знает обо мне и о нас. Чёрные не выбирают жертв.

Она не отвечала.

― Но ты не должна понимать этого. Ты могла бы плакать и бить меня по щекам. Как самая настоящая девчонка.

Легенда издала слабый сдавленный смешок и устало прикрыла глаза:

― Когда они гнались за нами, я позвала тебя. Глупая. Один раз, но мне так стыдно. Я...

Он в удивлении вздрогнул. Взгляд у него остановился. Когда он заговорил и протянул руку, голос звучал ещё тише.

― Ты вся в крови.

Пальцы легко сжались на плече. Легенда попыталась отстраниться:

― Это чужая кровь, почти вся.

― Но от этого она ведь не лучше?

Второй ладонью он зачерпнул воду ― там, где она ещё не вливалась в тихую затхлую зелень ― и провёл по бледному лицу. Он мягко начинал со лба, не задевая краев ран в углах губ. Рика зажмурилась ― и зажмуривалась каждый раз, когда пальцы проводили по вискам, щекам, подбородку. Она сжималась от этих касаний и наконец неожиданно глухо всхлипнула.

― Что?..

Он прислонился лбом к ее лбу, останавливая уже обе руки на плечах, но не держа. Она могла освободиться, только немного отодвинувшись. Могла. Кулон на ее шее снова светился малиново-алым.

― Я хотела бы вернуться и похоронить то, что...

― Это сделают Чёрные Девы.

― Девы?

Он поднял одну руку и вытер влажный след на её коже ― до того, как слеза скатилась до кровоточащего пореза.

― Звёзды становятся Чёрными, пройдя полный круг. Но некоторые не успевают так постареть, как я. Те, кто чернеет юным, забирает наверх некоторых мёртвых... у них не хватает сил на другое. Наша грязнуля, будь она чуть другой, могла бы стать одной из них.

Ладонь так и осталась у Рики на щеке. Легенда снова посмотрела в упор и тихо сказала:

― Кара и мальчик рассказывали, что вы... чернеете от злобы и зависти. Это и значит пройти полный круг?

Смуглое лицо помрачнело только на несколько секунд. Харэз сделал то, что уже делала однажды Белая Женщина. Взял узкую маленькую ладонь и приложил к своей груди.

― Слышишь?

― Нет, ― шепнула она.

― Подожди.

―Да... и снова нет.

Смерть выпустил ее руку, но она так и осталась лежать поверх черной с золотом ткани, бледная и подрагивающая. Рика прислушивалась. Ждала нового удара. Его не было.

― Они почти не бьются. Наши сердца. Когда ты рождаешься, не замечаешь. Когда начинаешь жить и видеть тех, у кого стучат иначе, ― не задумываешься, почему так. А когда ты по-настоящему начинаешь любить их и видеть, как они счастливы и как делают несчастными себя и других, как разрушают, предают и спасают вновь... это начинает тебя мучить. Ты чернеешь. Поздно или рано, но чернеешь. Полный круг ― путь от доброты к злобе и к страху тех, кто был твоими соратниками, но еще не заразился твоей болью, а оттуда...

Казалось, он колебался, прежде чем продолжить, и я знал почему. Ему подобные редко открывают _эту_ часть своей истории. У них почти нет шанса найти понимание. Но...

― От злобы вы идёте к полной пустоте. Которую снова заполняете милосердием, но оно уже неотрывно от смерти и разрушения. Никто не знает об этом... и вы бережете их покой, давая считать себя просто злыми существами.

Рика поняла. И он вновь не смог скрыть удивления. Легенда слабо покачала головой.

― Многие идут так, Харэз. Даже те, чьи сердца бьются чаще.

Он снова взял ее руку и поцеловал ребро ладони. На лице Рики ничего не отражалось. Она вытянула вторую кисть и провела по его волосам, таким черным, что не отражали даже свет Небесной Матери.

― В этом твоя мудрость, Харэз?

И на этот раз он кивнул.

― И в том, что Франкервайн Рибл станет белой звездой через несколько ночей. Смерть никогда ничего не заканчивает. Ее обязанность ― начинать.

В то мгновение его глаз был закрыт. Пальцы скользили по бледному лицу Рики, и на этот раз она сама перехватила их. Сжала.

― Противно тебе меня касаться? ― сдавленно спросила она, задержав кисть возле шрама. Дав провести до виска, где след заканчивался.

Он взглянул в упор и повторил движение ― по шраму, который был выше.

― Нет.

Она сморщила нос. И он с легкой ноткой торжества ухмыльнулся:

― Не можешь обвинить меня в обмане.

― Может, ты просто хорошо врёшь.

― Плохо.

― Тогда...

Но она не успела закончить и не успела сделать того, о чём думала. Он притянул ее к себе так, чтобы опустилась подбородком на плечо. Обе смуглые, покрытые золотым рисунком руки коснулись ее спины. Сияние ― красное и золотое ― соприкоснулись и скрылись. Две фигуры казались одной. Тёмной и нераздельной.

― Спокойной ночи, маленькая легенда. Подождем, пока заживут твои раны. Вернись к ним. Они ждут.

Пальцы попытались сжаться на чёрно-золотой ткани. Но она растаяла прямо под ними.