1. Двое

Я знаю, что он был Первым ― веснушчатый мальчишка со светлыми, в рыжину, вихрами и пронзительно-любопытным карим взглядом. Тощий, будто вытянувшийся вверх, одетый в перепоясанную тесемкой рубашку и штаны до колен. Босоногий и весь засыпанный песком. Голова его покоилась на коленях у Белой Женщины, которая была Второй. И он метался, потому что видел дурной сон, если только можно назвать дурным сном правду.

Мальчишка видел, как задыхается город, чьим хранителем, душой и волей он рожден, ― Город-на-Холмах. Прежде у него было и другое, более красивое имя, но из памяти оно стерлось. Мальчишка не знал, как и почему всё произошло, и уже очень долго смотрел на это, силясь или понять, или ослепнуть.

Всё началось с резных листьев пальм, которые неуловимо затрепетали. Тогда всем показалось, что сейчас в город принесет немного ветерка из Ширгу, Грозового Графства, а может, оно расщедрится и на дождь. Небо как раз хмурилось, и Невидимое Светило сияло совсем слабо. Тучи сгущались. Они стали совсем плотными и рыхлыми к обеденному времени.

Да, да, будет дождь, сегодня будет дождь!

Так сказали даже по городской радиостанции, которая никогда не ошибалась.

Тогда женщины стали убирать с балконов зонтики, которыми укрывали от зноя клубнику, мяту и цветы, а дети ― складывать из листов учебников лодки, чтобы, когда дождь пройдёт, пустить в ручейки ― вдруг доплывут до моря? Почтенные клерки в конторах и торговцы в лавках повынимали из служебных гардеробов сапоги ― чтобы добраться домой с сухими ногами. А старушки достали из дальних шкафов корзины с пряжей и попросили внуков передвинуть кресла-качалки к окнам.

Все ждали дождя. Но вместо дождя пришла песчаная буря.

Под все тем же хмурым небом она вдруг, после похожей на молнию вспышки, обрушилась со всех сторон разом, преодолела городские стены и начала грузно, пластами, переваливать через них свое богатство. Песок сыпался всюду ― на мостовые, где должны были быть лужи для клерков, в прокопанные и утрамбованные канальцы вдоль улиц, где обычно пускали кораблики дети, на цветочно-клубнично-мятные балконы хозяек и в дымоходы домов, где собирались вязать старушки. Да, песок был повсюду. И он не кончался.

Последнее, что успели передать с местной радиобашни, прежне чем волна песчаного ветра сломала ее антенный шпиль, было: «Все города Песчаной Долины уже засыпаны полностью, и их радиостанции молчат».

Слова эти ― «радиостанции молчат» ― и стали тем, после чего люди бросили даже откапывать свои заваленные двери. Большинство тогда просто сели по диванам, обнявшись и зажмурившись. Иные же, найдя крючья покрепче, привязали туда веревки и забрались на стулья. Потому что радиостанции Песчаной долины, где смыкались Пять Графств, имевших своей серединой Город-на-Холмах, никогда не молчали, даже ночью изливая в небо музыку или таинственное бормотание читаемых вслух книг. Никогда не молчали.

Еще по радио успели передать, что песок, как казалось ученым (пока они еще были живы, им вроде бы так казалось), идет с краев Долины, накрывая ее, как огромная крышка могла бы накрыть кастрюлю, ― поднимается откуда-то из-под фундамента Обережной Стены. Ведь вся долина стояла когда-то именно на песке, и от него она оставила себе имя, засадив бесплодную землю садами и испещрив ее подземными источниками. Теперь песок возвращался.

Город-на-Холмах должен был быть последним из заживо похороненных, и он им стал, и не спас его тот, кто спасал всегда. Не откликнулся, хотя золотые сигнальные ракеты стали пускать, уже когда упали первые песчинки. Ракеты сверкали, взрывались и кричали десятком голосов. Но тот, кого ждали люди, не явился.

А когда всё закончилось, всё-таки пошёл дождь. Это был тот самый настоящий ливень, на который тут и не надеялись; потоки его точно донесли бы кораблики до моря, а старушки за время этой непогоды связали бы целые шарфы, а то и свитера. Но дождя уже некому было ждать, некому было встречать его и радоваться или досадовать. Города не было.

...А мальчишка ― его маленькая душа ― шёл тогда по размокшему песку и оставлял цепочку неглубоких следов. Сначала он кричал и звал хоть кого-нибудь, потом охрип и замолчал. Понуро и медленно он брёл, глядя под ноги, и наконец упал и бессильно заплакал, сотрясаясь всем телом. Дождь продолжал лить, песок становился всё плотнее, одежда мокла.

Перед тем как лишиться чувств, мальчишка увидел впереди смутную фигуру. Человек был высоким, в руке у него вроде бы что-то знакомо светилось. Его надо было окликнуть, но не вышло. Мальчишка только вытянул руку и так рухнул снова, в рот попал песок, заскрипел на зубах. Больше мальчишка не поднимался и только смотрел, как человек растворяется в дожде. Последним исчез росчерк чего-то, что человек держал. Какой-то палки.

― Сжалься надо мной...

Мальчишка прошептал это пустыне, и она услышала. Песок снова пришел в слабое движение. Дрогнул. Разверзся. Постепенно он поглотил тело, и поверхность стала ровной. Об нее все так же гулко ударялись капли.

...И теперь, когда мальчишка снова посмотрел на всё это в своём затянувшемся сне, выступившие на глазах горячие слёзы заставили его наконец проснуться.

***

― Как ты, малыш?

Над ним склонялась женщина с белыми волосами; довольно длинные и прямые, схваченные в несколько кос, эти волосы окутывали ее наподобие сияния. Смуглое лицо покрывал серебристо-белый рисунок ― треугольники по открытому лбу, линии вдоль плавно очерченных скул. Рисунок шел и по тонкой шее, чтобы пропасть под воротником свободного белого одеяния ― платья, надетого поверх блестящей кольчуги.

― Мне казалось, ты мертвец, ведь тебя исторгли пески. Сесть можешь? Ничего не сломал? ― Она произнесла всё это совсем тихо и погладила его по макушке. Тонкие губы дрогнули в улыбке облегчения.

Ладонь женщины была ледяной, но прикосновение вроде бы вызывало скорее что-то приятное. Мальчик кивнул и приподнялся. В голове тут же зашумело.

― Ох... как мне плохо...

Она приобняла его за плечи. Объятье тоже было холодным, но мальчик сразу безотчетно прильнул к узкому и крепкому плечу. Ему было страшно, к тому же объятье что-то напоминало ему... но что? Мысли ворочались неохотно, точно старые черепахи.

― Как тебя зовут и почему ты был там, внизу?

Она отстранила его и пристально посмотрела в глаза своими серыми светлыми глазами. Почему-то мальчик задумался о том, насколько она старая, и не смог понять. Она могла быть чуть постарше юных городских модниц, а могла быть и их мамой ― слишком глубоким и проницательным был ее мерцающий взгляд. А еще она спросила про имя... когда мальчик попытался вспомнить его, внутри всё закололо. Он потёр лоб и неловко улыбнулся.

― Я не знаю, как меня зовут, Белая Женщина. Но я...

Он запнулся. Сказать правду оказалось нелегко. Ведь обычно люди не понимали, более того... кажется, он давненько уже никому не представлялся. А представлялся ли вообще? С кем, когда он в последний раз говорил, от кого не таился в тенях и гулком эхе улиц?

― Я ― город, Белая Женщина. И я мёртв.

В ее лице ничего не дрогнуло ― она только прикусила уголок нижней губы. Мальчик взял ее за руку и прижал холодную ладонь к песку.

― Можешь послушать, чтобы убедиться. Так бьётся моё сердце. Там бьётся моё сердце.

Женщина опустила веки. Вряд ли она могла не слышать тысяч стонов, а еще поскрипываний, с которыми песчинки пересыпаются в тех пустотах квартир и зданий, где не заполонили ещё всё. Мертвец ворочался в могиле, а в нутре его ворочались десятки тысяч других мертвецов ― детей и клерков, старушек и домохозяек, ученых, сыщиков и лавочников. Да, женщина поняла всё это и убрала руку. А потом она с усилием заговорила:

― Спасибо за то, что не лжешь, хотя это и страшно. Ну что ж, тогда буду честной и я. Малыш, я... Кара. И я ― упавшая звезда.

Одна из загадочного Небесного Народа ― холодная, спокойная... Мог ли он не понять, всматриваясь в затейливый рисунок на коже и видя, как ветер треплет лучистые мягкие волосы? Но, словно боясь, что ей не поверят, Кара подобралась и быстро затараторила:

― Я не помню, почему так произошло, что я здесь. Только-только упав, я заснула и, может быть, очень долго проспала, по крайней мере, когда проснулась, была уже совсем холодная, а нам, чтоб остыть, надо много времени. ― Глаза слегка округлились, и мальчик понял, что звезда всё же довольно юна, скорее девушка, чем женщина. ― Потом я проснулась и пошла искать хоть одно живое существо. Как хорошо, что я нашла тебя. Сколько ты... лежал там?

Мальчик огляделся. Небо было ясным, Невидимое Светило не жалело сегодня тепла. Песок казался очень сухим, совсем как утром последнего для Города-на-Холмах дня. И... кажется, то, что они с Карой только что слушали, было в самых его недрах. Глубоко. Слишком глубоко. Вокруг, насколько хватало глаз, простиралась ровная, даже без барханов, поверхность; не было ни самого чахлого кустарника, ни даже скелетов заблудившихся зверей; не было башен учёных и крепостных стен. Да... места, некогда полные жизни и пересеченные дорогами, Пять Графств где праздник, закончившись в одном, начинался в следующем, опустели. Теперь всё это сменила самая настоящая пустыня.

― Думаю, очень долго. Примерно как ты спала.

Он снова приложил ладонь к песку и прислушался. Сердце билось.

― Сколько ты тут бродишь?

Звезда слегка вытянула ноги ― они были босыми и запыленными, а кожа на них ― совсем грубой, потемневшей, словно опаленной. Она сильно отличалась от нежного золотисто-смуглого лица. Пошевелив чумазыми пальцами, Кара ответила:

― Сапоги я стоптала очень, очень давно. И мне никогда никто не попадался. Разве что песчаные крысы... у меня, кстати, осталась одна зажаренная с завтрака. Хочешь?

Предлагали явно искренне. Неожиданно для себя мальчик улыбнулся и сморщил нос, затем еще раз медленно обвел взглядом пространство вокруг, стараясь уцепиться за привычные ориентиры. Кажется, их совсем не было... но нет. Один всё же нашёлся.

― Как-нибудь обойдусь. И думаю, мы подыщем что-нибудь получше.

Кара, рывшаяся в маленькой дорожной сумке, видно, в поисках крысы, вздрогнула и тоже огляделась:

― Ты хочешь уйти?!

Он не уходил отсюда никогда. У него не было ни возможности, ни причины, ведь этот город был им, а он был этим городом, и без него рухнули бы все великие башни. Едины. Неразрывны. Навсегда. Так было раньше. Теперь...

― Нельзя оставаться. Так мы ничего не сделаем. Да и одной крысы на двоих вряд ли хватит.

― Но здесь... ― она потрогала песок и, конечно же, ничего не услышала, ― бьётся твоё сердце.

Мальчик улыбнулся снова:

― Оно всегда со мной.

Откуда-то он это знал. Точно знал.