Глава 9. Часть 1: «Вырываюсь»

Я задумчиво положила трубку телефона обратно на тангенту и, опустив взгляд на блокнот, отметила в нём две даты собеседования. Завтра должно состояться предварительное, с неким Мартеном Корбейном, предыдущим ассистентом Паоло Роверси, а седьмого февраля – с самим фотографом.

Перспектива стать настоящим ассистентом знаменитого фешн-фотографа, с одной стороны, могла дать много преимуществ: работа на разные модные журналы, посещение светских мероприятий и относительно быстрый подъем по карьерной лестнице. Но с другой стороны – вечный недосып, переутомление и снобы из высшего общества, встречаться с которыми лицом к лицу совершенно не хотелось. Как не хотелось и уставать.

Поиски работы и без этого удручали и вытягивали много сил. Если б не родители, давно бы бросила эту затею и осталась работать официанткой. В самом деле, казалось, что все навыки обращения с камерой забылись и растерялись, и теперь глупая детская мечта с высоты нынешнего опыта смотрится не такой перспективной. Ну фотограф, ну студия – чем это лучше кафе? Та же нервотрёпка и те же клиенты. Ещё и чаевых не дадут.

«Ирландия выиграла в матче против наших! Эх, а какие были прогнозы! Какие прогнозы...», — разочарованно воскликнул папа, отложив газету на кофейный столик. Он поправил очки в крупной оправе, закинул ногу на ногу и, перелистнув страницу, снова погрузился в чтение.

Мама, находясь на кухне, никак не отреагировала. Она с усердием оттирала плиту от застывшего жира, то и дело прыская на эмалированную поверхность моющим средством, запах которого отдаленно напоминал яблоко. Затем потянулась достать новую губку с верхней полки, но вовремя вспомнила, что не сняла перчатки.

Со вчерашнего дня мама решила со мной не разговаривать – ей не нравилось, что я до сих пор торчу в кафе и ни с кем не встречаюсь. Но афишировать сейчас то, что происходит между Дэйвом и мной (особенно когда мы сами толком во всём не разобрались) было бы очень глупо и неосторожно. Я даже папе не рассказала! А что касается работы... я просто сдалась.

«Так и будешь на чаевые жить? — спросила вчера мама, специально для разговора поднявшись ко мне в комнату. Она перед этим не интересовалась ни моими делами в кафе, ни дальнейшими планами, просто пришла в комнату и с самого порога начала обычное наступление, произнесённое с возмущенной интонацией: — Позор на мою седину – дочь без высшего образования дома засиделась – ни замуж не собирается, ни карьеру строить! Хочешь, чтобы я всю оставшуюся жизнь перед соседями краснела?»

К таким внезапным маминым визитам с целью поругаться я привыкла, но каждый раз после ее ухода на душе скреблись кошки – душило чувство вины за то, выросла такой бесполезной, неблагодарной и никчемной дочерью.

— Ну, ма-ам, — вначале понадеялась оправдаться, но быстро откинула эту идею. От разговора бы это не спасло – она уже сверлила меня своими карими глазами, расставив руки в бока. По крайней мере, теперь у нее есть силы сердиться, не то, что перед отъездом, когда она выглядела, как скелет, обтянутый кожей. В зеркале ее худое лицо искажалось ложной заботой, и я не спешила встречаться с ней взглядом. — Мне в кафе нравится, там люди хорошие...

— Вот смотри, потеряешь нас насовсем, одна останешься, ни детишек не будет, ни мужа рядом. — Мама перешла в наступление, повысив голос, вдыхая для каждого сказанного предложения поглубже. — Кто за тобой присмотрит? «Хорошие люди» из кафе?

— Не хочу об этом думать, — пробубнила я, обернувшись. Перебирая холодные пальцы на руках, я старалась найти верные слова, чтобы ее успокоить. Чувствовала отвращение к самой себе – неприятно сидеть, испытывая только смертельную скуку и желание побыстрее закончить этот диалог.

— Конечно, ты не хочешь, — возмутилась мама, взмахнув руками. — Ты никогда не хочешь думать о серьезных вещах – у тебя же ветер в голове! Нельзя всю жизнь быть такой легкомысленной, нужно уже о будущем задуматься. О том, как семью содержать, детей воспитывать, работу стабильную искать, а то закроется твое кафе, и что делать будешь?

— Пойду в другое кафе, — пожала плечами я. — Хоть в чем-то у меня есть опыт.

— Взяла бы пример с Сида Уайтчепела! — раздосадовалась мама. — У мальчика тоже опыта не было, а теперь его в Корнуолле по всем местным газетам дергают!

Я вздохнула. Знала бы она, по каким газетам его дергают – не стала бы вообще его упоминать. Не говоря уже о том, что она до сих пор не знает о Поле Уайтхеде и том, что я чуть замуж не выскочила! Вот таким отношениям она бы точно не обрадовалась. Хотя, может, если б она узнала об этом, то перестала бы попрекать меня?

В общем, мама еще много чего высказала вчера, но я ей ничего не ответила. Напоследок она кинула: «Ах, ты со мной теперь не разговариваешь? Ну и я с тобой тогда не буду, тоже мне, моду нашла!» — и, тяжело сопя носом, вышла из комнаты, хлопнув дверью.

Маме не объяснишь, что самой пробиться без связей – непосильно тяжело, особенно в Лондоне, и проще сначала работать на кого-то, а потом уже собственную студию открывать. Она бы сказала, что нужно делать свое имя самостоятельно, а не через каких-то других фотографов. Поэтому я молчала, и если нужен был совет родителя – обращалась к папе. Он хоть не осуждал, а наоборот поддерживал во всех начинаниях, понимая, как в наше время тяжело с заработком.

Как раз-таки папа сегодня нашел неприметное объявление в газете с номером телефона и маленьким заголовком: «На время работы в Лондоне фотографу требуется ассистент. Рассматриваем только кандидатов с портфолио!», и подтолкнул дозвониться им. Мы в это время сидели с Дэйвом в моей комнате на втором этаже и пытались поговорить хоть о чем-то непринужденном. После поцелуя я чувствовала такую скованность и нервозность перед другом, что не могла поддержать разговор. Дэйв пытался вести себя, как ни в чем не бывало, но такая его стратегия сбивала с толку. Я хотела поговорить, чтобы выяснить раз и навсегда – кто мы друг для друга.

Так вот, в тот момент, когда Дэйв снова предлагал прийти на их выступление, к нам поднялся папа и немного разрядил обстановку. Я поспешила спуститься к телефону, радуясь возможности немного отдохнуть от давящей атмосферы, но перед этим пообещала другу: если меня не примут и в этот раз, то прекращу поиски до следующего квартала – когда начнется отпуск в кафе – и точно посещу и репетицию их группы и концерт. Дэйв согласился.

Отойдя от комода все в той же задумчивости, я чуть было не столкнулась с папой, вышагивающим в сторону ванной.

— Нет, шери, ты представляешь – снова повышение налогов со следующего месяца! — возмутился он, остановившись рядом с телевизором. Даже не задумываясь, он включил его и закинул на диван пульт. Я успела опомниться, прежде чем папа продолжил. — Я не представляю, с чего за аренду помещения под магазин за прошлый квартал платить, а тут снова налоги возросли! Что творят там наверху? Сами не знают уже, чем простой народ извести. Столько хороших фирм из-за отмены государственной поддержки закрылось уже... Как бы нам не прогореть.

— Скажи это маме, — отозвалась я под треск нагревающегося телевизора. — Она меня с открытием студии торопит.

Из динамиков послышался еле различимый монотонный голос. Экран, все еще затемнённый, передавал размытые очертания синоптика. Мама недовольно фыркнула.

— Как по-моему, хорошо, что у тебя вообще есть работа, — подхватил папа. Он заглянул в список программ на сегодня, который всегда лежал сверху на телевизоре, и два раза стукнул пальцем в журнал. — Вот кто теперь ни о чем не заботится. Вот эти, развлекающие публику. Гребут деньги лопатой и не боятся, что окажутся ни с чем на улице... А студия, даже если окажется прибыльной позже, работает не на количество, а на качество и имя основателя. И на контракты с издательствами, конечно. А у тебя ни того, ни другого пока ещё нет... Так что в этом вопросе я с твоей мамой не согласен.

Он ушел в ванную, избежав ругани с мамой и оставив меня наедине с синоптиком из телевизора. Глядя на него, не казалось, что он гребёт деньги лопатой, как выразился папа. Сутулый стареющий мужичок размахивал руками, указывая направление движения циклона, и устало улыбался, закрывая собой Белфаст. Но он ведь не развлекает публику. Кому в самом деле интересно смотреть прогнозы погоды? Я переключила канал и уставилась в яркую рекламу кредитной карты.

Вот уж точно, жизнь в кредит сейчас – самый доступный вариант. Но даже для этого требуется постоянный заработок.

Я вздохнула, отыскав среди передач один смешной новый сериал, отложила пульт обратно на столик и оглянулась на лестницу. Интересно, чем занимается Дэйв?

— Ты сможешь нам помочь в магазине в следующем месяце, солнце? — по-доброму поинтересовался папа, выглянув из ванны, все еще вытирая руки махровым полотенцем. — Наверное, стоит посерьезнее отнестись к чартовым песням – они лучше продаются.

— Мне снова начать покупать музыкальные обозреватели и слушать радио каждый день? — спросила я, хотя знала ответ. Этим занималась в прошлый кризис – даже специально завела тетрадь для записей названий разных песен. Несколько месяцев вела его, а потом он закончился. Новый не покупала. Я привстала на цыпочки, заложив руки за спину, и с интересом склонила голову: — А мистер Уайлдер прошел испытательный срок?

— Как ты его официально называешь! — усмехнулся папа. Он выключил свет, уселся на диван и закинул подушку себе под голову. — Да, он справился. «Мистер Уайлдер» передавал тебе слова благодарности и большой привет. Беспокоишься?

— Это ведь была моя идея... — я поджала губы и тяжело вздохнула. — Надо было сначала с тобой посоветоваться. Как он вообще?

— Думаю, Алан немного скучает, когда заглядывают покупатели, но в целом он в порядке и неплохо справляется. — Папа потянулся за пультом и немного понизил громкость. — Мы недавно спорили с ним насчёт новых популярных течений. У него интересный взгляд на электронику. Я-то думал, он придерживается более консервативных взглядов.

— Потому что музыкально образован?

— Его братья преподают классическую музыку, и росли они в достаточно консервативной семье... Я знавал их отца – это не тот человек, который может позволить своим сыновьям идти против семейных традиций. — Папа задумчиво почесал бороду и добавил: — Так что покупка Аланом синтезатора стала неожиданностью для них. Но вообще он молодец – зря времени не теряет, каждый пенни откладывает: где-то ещё подрабатывает и сдает экзамены на права. Занятой человек!

— Ну да, — протянула я, ощутив некую обиду. Значит, оплатить обед у него денег не хватило, а вот синтезатор купить – пожалуйста!

И вообще удивительно: синтезаторы сейчас стоят, как квартира в пригороде — Дэйв жаловался на это, когда инструмент Винса из фургона прямо на дорогу вывалился, они там все побледнели, но, к счастью, все обошлось, — однако Алан не кажется достаточно богатым, чтобы делать такие покупки.

Я еще ненадолго задержалась перед телевизором, просмотрев забавную сцену из сериала, и, когда началась реклама, нехотя поднялась обратно по лестнице. Встав перед дверью в комнату, поправила рубашку, ладонями разгладила штаны, смахнула челку с глаз и выдохнула. Хорошо бы еще мысли в порядок привести, вытряхнуть оттуда все ненужное, спокойно поговорить... без воспоминаний о поцелуе, кулоне, дне рождении и том, какой Дэйв великолепный.

В комнату я вошла, закрыв ладонями покрасневшие щеки.

Дэйв без зазрения совести рассматривал мой альбом, расположив его у себя на колени. Сидел он на моей кровати как йог, что выглядело неудобно, особенно если учесть, что одет он в джинсы, в которую еще и майка заправлена. Но его сосредоточенное выражение лица не выражало дискомфорта. Я осторожно присела рядом, чем отвлекла его от просмотра.

Дэйв отложил альбом и серьезно спросил:

— Знаешь, что мне нравится в твоих фотографиях? — я мотнула головой, немного забеспокоившись: — Они все живые. Вот, например, с этого пейзажа так и веет свежестью. Отлично передает настроение.

Он достал мою первую фотографию из колледжа – домашнюю работу по пейзажам, на которой изображено поле из окна электрички. Причем оконная рама тоже была видна, и это не понравилось нашему преподавателю – он снизил оценку в итоге, раскритиковав мое видение, назвав его «скучным и устаревшим». Однако она мне нравилась, так что фотография попала в альбом, пускай и не на первые его страницы.

Этот же преподаватель нахваливал работу нашей старосты – она всего-то сфотографировала Саутендскую набережную (без всякой идеи, с плохой светотенью и без композиции) – так что я засомневалась, кто из нас двоих устарел.

Мое изображение делалось рано утром, когда на полях местами еще лежал густой туман, но солнце уже ярко освещало низенькую траву и пышные редкие кусты. Оконная рама обрамляла всю фотографию и визуально делила ее на две части – на небо и землю. Причем на небе было единственное облако, озаренное лучами восходящего солнца, а за ним – великолепный градиент от небесно-голубого до лавандового цвета на самом горизонте.

— Настроение сонливости и увядающего лета, — договорил Дэйв. — Оно нам обоим отлично знакомо, да?

Звучал он несколько меланхолично. Наверное, вспомнил, как мы ездили вместе в колледж, видя эту картину день ото дня. Пролистав еще несколько альбомных страниц, он на мгновение задержал руку над той, где мы сидели на заднем дворе моей бабушки среди ее скульптур, а затем снова начал просматривать фотоальбом с самого начала.

— Ты дозвонилась по тому объявлению? — все-таки спросил друг, не прерывая своего занятия.

— Да, — тихо ответила я, отведя взгляд. Затем прикусила губу: — Но я все равно постараюсь прийти на ваш концерт.

— Хорошо, — обыденно кивнул друг, — предупреди тогда, и я тебя встречу.

Он закрыл альбом и опустил ноги на пол, вытянулся, вскинув руки к потолку, и широко зевнул. Наверное, ему наскучило сидеть здесь одному. Он провел ладонью по носу, шмыгнул им и посмотрел на меня. Я смущенно отвернулась.

— Мы сможем выйти погулять после обеда, если хочешь, — неуверенно предложила я. — Или давай посмотрим какой-нибудь фильм в кинотеатре. Наверняка сейчас показывают что-нибудь интересное.

— Я тоже об этом думал, но знаешь, — подхватил было Дэйв, но быстро отмахнулся от этой идеи, — давай лучше останемся тут.

— Тогда, может, потанцуем? — разнервничалась я, вскочив с кровати. — Я включу проигрыватель...

— Не надо, Чер, лучше открой окно, а то у тебя тут душно. — Я послушно открыла форточку, впустив прохладный воздух в прогретую комнату, и так и осталась стоять перед Дэйвом. — Спасибо. Ты могла бы прийти двадцать второго на концерт, мы как раз в Лондоне будем выступать. Так тебе не нужно будет никуда ехать. А потом, вечером, я тебя провожу и останусь у тебя на ночь. Закажем пиццу, выпьем чего-нибудь... это было бы круто.

Я замотала головой, стремительно краснея от представленных сцен. Дэйв нахмурился:

— Что-то не так?

— Мы... — в голове вихрем пронеслись все вопросы, которые хотела бы задать, но запнулась на самом первом и сдалась. Ведь каждый раз, когда нам нужно поговорить, мы чуть ли не ссоримся. Наверное, это нормально, что у нас есть своя точка зрения на разные ситуации, но сейчас хотелось, чтобы мы были единого мнения – отказа бы не пережила.

— Если ты сейчас подумала о прошлой ночевке, то забудь, — серьезно заявил Дэйв. — На этот раз все будет по-другому.

Этого я и боялась!

— Дэйви, — как можно дружелюбнее обратилась я, подавляя эмоции, — лучше потом поезжай домой, отдохни, как следует. Вы же и двадцать третьего будете выступать, а ты говорил, что тяжело два дня подряд на сцене петь.

— Да мне не петь тяжело... — он вздохнул, встал с кровати, прошел мимо меня к книжной полке над туалетным столиком и остановился. — А знать, что девушка, которая мне нравится, опять отталкивает меня. Не хочет, но отталкивает. Зачем-то.

— Я не...

— Знаешь, Чер, что никак понять не могу? — он провел рукой по полке и достал оттуда мой дневник.

Я замерла, настороженно спросив, подавившись воздухом:

— Что ты делаешь?

— Ты ведь не была такой нерешительной со своим женихом, — друг обернулся ко мне, крепко сжимая ярко-красный ежедневник. — Ты ведь сразу согласилась на его предложение, сразу переехала к нему, выполняла все его прихоти, ты даже перекрасилась, хоть говорила когда-то, что не хочешь портить волосы. Ты писала тут, что хотела бы «чтобы то же самое предложил Дэйви», но если я тебя попрошу жить со мной, ты ведь не согласишься. Ты отказываешься даже от обычной ночевки со мной, потому что смущаешься! Забавно, правда? Ведь ты легла под Уайтхеда в первую же ночь, и к чему это привело?

Мне как ножом по сердцу резанули – оно заныло так остро и забилось так быстро, что я осела обратно на кровать, отвела взгляд и закрыла глаза. Он читал его. Он читал дневник. Он все знает и злится из-за этого. Там же столько всего написано... Там же все мои переживания, там же вся я, как на ладони...

— Ты не можешь обвинять меня за это. Ты вообще не должен был... — с обидой пробубнила я, затем закрыла ладонью рот, облокотившись на собственную ногу. Его слова жгли душу и сердце. До такой степени жгли, что щеки щипали, а к горлу подступили слезы. Я не хотела ругаться и не хотела слушать.

Дэйв отложил дневник на туалетный столик и провел рукой по волосам, нахмурившись:

— Не должен был что? — выдержав паузу, он с горечью заявил: — Единственное, что я не должен был делать – это влюбляться в тебя, потому что мы были отличными друзьями, Чер!

Его голос дрогнул, но не сорвался. Он владел собой, в отличие от меня. Не думала, что разочаруюсь в его словах настолько, что не смогу смотреть ему в глаза без боли в груди.

— Знаешь, что я подумал, когда ты позвонила мне после своего побега из его дома? Я подумал, что ты пользуешься мной. Думал, что врешь. Я не хотел приезжать до тех пор, пока ты не попросила дать тебе еще один шанс.

— Я никогда не использовала тебя, — только это и смогла выговорить. Слезы выступили на глаза, порождая желание выговориться. И с чего он вообще так решил? Разве звучала неискренне, признаваясь ему в том, что произошло?

Я снова взглянула на Дэйва. Он приблизился ко мне, смотря сверху вниз, но затем опустился на колени и попытался взять за руку. Я вырвалась. Он еле справлялся с эмоциями, но не отступал, продолжая смотреть в мои глаза. Я тяжело дышала, стараясь не дать воли желанию собраться и уйти. Как он может так прямолинейно говорить о таких вещах?

— Теперь-то я это знаю. Прости, Чер, — он снова предпринял попытку взять меня за руку. На этот раз вырываться не стала, но и пальцев не сомкнула, — я просто хотел, чтобы те два месяца с твоим женихом для тебя прошли спокойно и счастливо. Потому что единственное, что я хочу – это чтобы ты была счастлива. Со мной или без меня. Я бы смог свыкнуться с мыслями о том, что тебе лучше без меня, что не скучаешь и даже не вспоминаешь обо мне, что вся наша дружба – пустой звук для тебя. Но я просто дурак, раз говорю об этом сейчас... потому что ты сказала, что тебе тяжело и страшно думать о том, что я к тебе испытываю. Не думаю, что с тех пор что-то изменилось.

— Зачем ты тогда это рассказываешь? — полушепотом спросила я, стараясь не разрыдаться. — Если знаешь, как это мучительно слышать.

— Хочу, чтобы ты поняла, что я настроен серьезно по отношению к тебе, Чарла. — Дэйв сильно сжал мою ладонь, чуть отведя наши руки в сторону. — Ночевка – это еще один шаг, который смог бы нас сблизить. Я хочу, чтобы ты знала, что я не могу сдерживаться больше, но не хочу ранить тебя. Ты плохо пережила свой первый раз. Поэтому я стараюсь действовать осторожно; ты дорога мне. Очень. Сильно.

Тихо, немножко неровно, но осознанно, обдуманно, так он звучал, и у меня не было причин не верить ему. Не было причин бежать от него, но сорваться в любой момент – легче, чем дать ему завладеть ситуацией.

Однако останавливало осознание того, что передо мной на коленях стоит всё тот же Дэйв – активный, пробивной, амбициозный и самоуверенный парень, у которого множество друзей и определенные цели на дальнейшую жизнь. И этот же человек в то же самое время очень ранимый и ведомый. Он, как и я, не пережил бы моего отказа, поэтому начал бороться за нас двоих. Как я, понимая это, вообще смею отказывать ему?

Как смею отталкивать его, если те два месяца плакала ночами в подушку, и со слезами же на глазах просыпалась, потому что он снился мне каждый день? И это не Дэйв должен извиняться передо мной, а я – перед ним, и извиняться так до бесконечности. Я никогда в самом деле не думала, что о чем думает, когда мы не видимся. Я не думала, насколько это может быть больно для него. Я всегда переживала только о себе – пропитывалась этой жалостью и была уверена, что меня все покинули. Но это я ото всех отвернулась.

— И я не понимаю, зачем мне эта группа, слава, концерты, даже деньги... — продолжил Дэйв, — зачем это все, если не ради тебя? Это все не имеет значения, если тебя нет рядом. Я схожу с ума каждый раз, когда мы не общаемся. Схожу с ума от того, что ты не со мной. Поэтому прошу – никогда не уходи от меня больше. Не говори больше о ненависти ко мне. Эти слова как червь застряли у меня в груди – убивая меня изнутри.

И черт меня дёрнул вообще ему тогда крикнуть о ненависти. Только все порчу своими словами, хотя не хочу этого.

— Это не было правдой... я не это имела в виду. — Я опустила голову и смолкла, уронив пару слез на его ладонь.

— Я так хотел быть свободным от мыслей о тебе, Чарла, но теперь хочу, чтобы это никогда не прекращалось. Я смогу сделать тебя счастливой. И хочу этого. Хочу, чтобы ты улыбалась только мне, хочу, чтобы ты держала меня за руку, обнимала, дурачились и вообще, делала все то же самое, что ты делала раньше. Потому что это необходимо для меня, — я отчетливо слышала быстрый стук его сердца. Он не врет, он искренен сейчас, он продолжал говорить: — Потому что я боюсь потерять тебя. И если ты хочешь того же, что и я – нужно что-то делать. Чтобы быть вместе. Чтобы больше не приходилось расставаться. Но так, чтобы ты не начала меня бояться. Я могу быть ужасным.

— Я не боюсь тебя.

— Чтобы ты могла мне доверять даже после ссор. Я могу быть резким.

— Я доверяю тебе.

— Чтобы ты любила меня не за деньги и славу, не за дорогие подарки и красоту, а за то, какой я есть, со всеми недостатками. Я могу быть скучным.

— Я люблю тебя.

— Давай встречаться, Чарла. Ты не будешь ни в чем нуждаться, если согласишься.

— Я согласна.

— И, наверное, об этом уже поздно говорить, но я не хочу, чтобы между нами снова выросла стена недопонимания. Не хочу, чтобы ты считала это предложение... чем-то поспешным и неправильным, — Дэйв протянул руку к моему лицу и нежно провел по моей щеке, затем пригладил мои волосы и выдохнул. — Я бы не стал, если бы не любил тебя. И так же не стал бы, если бы ты не любила.

Он притянул меня на себя. От этого мы оба оказались на полу – я нависала над ним, уронив слезу на его майку. Меня трясло, я опустилась, вжалась в парня сильнее, тихо всхлипывала, вдыхая его аромат, желая услышать те слова еще раз, а он молча успокаивал, не отпуская меня.

И было так страшно и стыдно. Жарко. Душно. Больно. И вместе с тем так тепло и хорошо одновременно. Сладко-горько. Чувствовала, что мы наконец высказались, но еще одно вырывалось наружу, последнее, что ни выкрикнуть, ни прошептать.

Нежность и усталость.

«Я всего лишь хотела быть с тобой, не важно, кем приходясь тебе, я хотела заполнить эту пустоту, видя твою улыбку, наблюдая, как ты дурачишься, я хотела лишь отстраненно наблюдать за твоими успехами, Дэйви, но этого со временем стало так мало... так мало тебя одного».

Я вздохнула и сквозь слезы улыбнулась, снова оказавшись над ним, снова роняя слезы на его лицо, снова вытирая их рукавом своей рубашки.

«И я прощаю тебя за прочитанный дневник, прощаю за всю ту историю с кулоном и твою неловкость и стеснение, прощаю за резкость и временную грубость – ведь ты никогда не хотел причинить мне боль».

Я коснулась губами его лба, и носа, и щек, и губ – вскользь, покрывая его лицо поцелуями – потому что хотела. Потому что, наконец, могла.

«И ты прости меня, ведь я видела, как ты сломался тогда, как начал злиться, пытаться перевести вину на другого, но еще больше обвинял себя. Прости, что не пыталась помочь, прости, что не было возможности сделать что-то большее, сказать больше».

Я запустила руку в его волосы и прижалась к его груди, слыша быстрое биение его сердца. Казалось, что они сейчас даже в таком темпе бились в унисон.

«Но теперь я здесь. Я здесь, чтобы выслушать. Я здесь, чтобы поддержать. Если тебе плохо или что-то нужно – дай знать, я примчусь хоть на край света, чтобы помочь тебе. Я живу для тебя отныне».

— Делай со мной, все, что вздумается, говори, что хочется, я обещаю, что никто не узнает о твоих тайнах от меня – ни один интервьюер, ни знакомые, ни друзья, ни родные – только мы будем знать обо всем. Мы вдвоем во всем мире.

Нас могли увидеть мои родители, они могли нас услышать в любой момент – если бы папа выключил телевизор, если бы мама перестала жарить рыбу, если бы кто-нибудь из них поднялся на второй этаж – но этого не случилось. И это не имело значения, ведь произошло что-то настолько безумное, что у нас обоих перехватило дыхание, а в голову ударил адреналин. И даже открытая форточка не смогла остудить то чувство, что проснулось в нас.

Выше, чем любовь.