Глава шестая.

«Ты можешь быть кем угодно, Асти. Хоть чайником. Главное — чтобы волшебство было в тебе, а не вокруг.»

— С.

***

Комната была тёплой, уютной. Камин потрескивал, бросая золотые отсветы на ковёр, книги, чёрную собаку у ног. Маленькая девочка сидела на полу, поджав ноги, с плюшевым гиппогрифом в руках. Вся сжалась — будто хотела спрятаться в игрушке.

— Это магия? — спросила она, глядя, как Гарри ловко запускает волчок с вырезанными рунами.

— Нет, — ответил Сириус, улыбаясь устало, но мягко. — Это любовь. Его прислала твоя мама. Когда ты только появилась у нас.

— Я не помню.

— Ещё бы. Но память — она не всегда в голове. Иногда — в вещах. Или в сердцах.

Он обнял их обоих — тонкие плечи Гарри и тёплую макушку Анастасии.

— Я помню, — прошептала она.

***

Эйвери резко села в кровати, глядя в темноту. В горле стоял ком, сердце стучало где-то слишком близко к коже. Утро ещё не наступило — за окном висел густой сумрак, только силуэты башен Хогвартса едва вырисовывались в сером небе.

Она провела ладонью по лицу, отгоняя остатки сна. Приснилось то, что давно не вспоминала — почти забыла, почти стерла.

Но сейчас — всё всплыло.

Сириус. Плюшевый гиппогриф. Камин. Гарри, не в очках, со смешной чёлкой. Это была та часть её жизни, которую никто здесь не знал. И которую, возможно, никто не должен был узнавать.

***

В теплице стоял влажный, травяной аромат — смесь мокрой земли, перегноя и хрупких побегов. Пар поднимался от влажных грядок. Гермиона стояла над дьявольским силком, осторожно расправляя его хищные листья. Она не заметила, как к ней подошла Эйвери — та двигалась почти бесшумно.

— Прячешься? — мягко спросила девушка.

Гермиона слегка вздрогнула, но не обернулась сразу.

— Работаю, — спокойно ответила она и только потом повернула голову. — Хотя, пожалуй, сегодня это одно и то же.

— Можно присесть?

— Конечно.

Эйвери сняла перчатки, села на табурет рядом. Они молча занялись растениями, не торопясь, почти синхронно. Тишина была уютной, не натянутой. Никаких лишних слов — только шелест листьев, царапанье пера по пергаменту и тепло раннего солнца, пробивающегося сквозь стеклянные своды.

— Ты знала его? — спросила Гермиона, внезапно, будто вслух думая.

— Кого?

— Сириуса Блэка.

Пальцы Эйвери замерли на корешке растения. Несколько секунд она молчала, потом медленно кивнула.

— Да. Я знала его. Очень хорошо.

— Он был... тем, каким его помнит Гарри?

Эйвери улыбнулась, но в глазах было нечто более глубокое, чем просто память.

— Он был шумным, да. Вспыльчивым. Иногда безрассудным. Но... он умел быть тёплым. Даже когда весь мир рушился. Он был тем, кто заставлял верить, что ты — важен. Просто потому, что ты есть.

Гермиона смотрела на неё, не перебивая. Потом, после короткой паузы, спросила:

— Он спас тебя?

— В каком-то смысле, да. — Фостер поправила выбившуюся прядь. — Я жила у магглов. Они не били, не морили голодом. Но и не любили. Я была чем-то лишним. А потом пришёл он. И впервые кто-то сказал мне: ты не ошибка.

— А сейчас? — тихо, почти неслышно спросила Гермиона.

Эйвери посмотрела ей в глаза.

— Сейчас я учусь снова доверять. Себе. Людям. Магии. Тебе.

Гермиона слегка опустила взгляд, но в уголках губ появилась почти невидимая улыбка.

***

Он стоял, затаившись, в самом конце галереи, где сквозь потускневшее стекло просматривалась дальняя часть теплицы. Сюда редко кто заходил — разве что Филч на обходе. Поэтому Малфой был здесь один. И видел всё.

Они сидели рядом. Близко. Ближе, чем принято между малознакомыми. Гермиона что-то тихо говорила, наклоняясь над растением, и улыбалась — не своей привычной, преподавательской улыбкой, а живой, мягкой. Такой, которой он раньше никогда не видел у неё.

А Фостер... Она слушала.

Внимательно, по-настоящему, без снисхождения. В её лице было что-то почти искреннее, как будто это не притворство, не игра, не втирание в доверие. Как будто она действительно чувствовала — и это злило.

Злило не потому, что она что-то скрывала. А потому, что в этом было слишком много правды. Правды, которая была ему недоступна.

Он не слышал слов. Но и не нужно было. Выражения, взгляды, тишина между фразами — всё было предельно ясно.

Мир, в котором она не просто новенькая. А как будто всегда была здесь. В их жизни. На своём месте.

И в этой мысли — было что-то ужасающее.

Драко сжал пальцы так, что побелели костяшки.

Он не знал, кто она. Но знал: она опасна.

И не потому, что она может причинить вред.

А потому, что она меняет.

***

Когда Эйвери вернулась в спальню, ночь уже мягко стелилась по каменным стенам. Комната была пустой, окна затянуты тонким налётом осеннего тумана, и всё казалось тише обычного. Она почти прошла мимо, не заметив сначала — письмо лежало на подушке. Просто, спокойно. Как будто ждало.

Конверт был кремовый, плотный, с лёгким блеском. Почерк — знакомый. Чёткий, безукоризненный, с тем напряжением в нажиме, которое она помнила ещё по старым книгам из библиотеки.

Она села на край кровати, держа письмо в руках, как будто боялась, что оно исчезнет, если откроет слишком резко. Разорвала край, стараясь не мять.

«Анастасия,

Твоё письмо было неожиданным. Но желанным.

Ты — наша дочь. И этим всё сказано.

Мир изменился, как и мы. Пятнадцать лет — срок немалый. Но память — упрямая вещь. Ты похожа на мать, больше, чем думаешь.

Я не прошу, не требую и не настаиваю. Только хочу, чтобы ты знала — двери открыты.

Нарцисса читает твоё письмо каждое утро. Она складывает его под подушку. Я не уверен, нужно ли это тебе знать, но — она улыбается, когда думает о тебе.

Если решишь вернуться — мы будем ждать. Как семья.

— Люциус.»

Эйвери читала медленно, вдумчиво. Пальцы слегка дрожали, хотя она этого не замечала.

В письме не было высоких слов. Ни признаний, ни извинений. Но было нечто большее — попытка. Сдержанная, как всё, что связано с Люциусом Малфоем. Но настоящая.

Она провела пальцем по строке «Мы будем ждать. Как семья».

И впервые за долгое время почувствовала, что боль — это не только прощание. Иногда она живёт и в надежде...

***

Она не стала прятать письмо. Просто положила его рядом с подушкой, лицом вверх.

За её спиной, на полке, сидел плюшевый гиппогриф. Почти незаметный.

— Я не вернусь прежней, — прошептала она. — Но, может, однажды... я вернусь.