16

Мы решили праздновать Рождество. Обычно дома мы не готовили праздничный ужин, но искусственную ель украшали. С Саске вышло наоборот. Мы собрались приготовить праздничный ужин, но решили обойтись без украшений.

Я весь день хлопотал на кухне, Учиха сидел в зале, я застегнул наручник на его запястье и пристегнул к спинке стула. Попросил понять меня, на что Саске сказал, что все нормально. Он продолжал возиться с ноутбуком, в то время, как я нарезал продукты для закусок. Он предлагал свою помощь, но я отказывался.

Все было хорошо.

Все было замечательно.

Красиво и по-семейному.

Я чувствовал, как невидимые крылья счастья раскрываются за моей спиной. Это было первое Рождество с Саске, и я был уверен, что не последнее. Я собирался быть с этим человечком до самого конца. Я собирался любить его ровно столько, сколько позволит мне жизнь, даже больше, я собирался спорить со временем, если бы то изъявило желание Учиху отобрать у меня раньше положенного. Я своего ни за что бы не отпустил.

Ближе к полуночи я закончил с приготовлениями. Стол был полностью забит закусками, блюдами, нарезками. Саске потрясенно смотрел, хлопал глазами и не мог поверить, что все это приготовил я, причем за один день.

— Ты невероятен, — присвистнул он и потянулся к бутылке шампанского. — Я открою, как пробьет двенадцать.

Я улыбнулся, кивнул и оглядел стол.

— Ты не видел нож? Я вроде приносил.

Саске пожал плечами, а я поплелся на кухню. Все ножи из набора были свалены в раковину. Я вымыл один и вернулся. Глянул на часы, было почти двенадцать.

— Можешь рассказать, что за желание планируешь загадать, пока часы не пробили, — сказал Саске и добавил: — мы всегда делали так дома. Говорят, что нельзя рассказывать свои желания, но лучше рассказать их тому или тем, кого любишь. Тогда, будь уверен, оно точно сбудется.

— Обещаешь?

— Обещаю.

— Я хочу загадать — прожить всю оставшуюся жизнь с тобой. Дарить тебе тепло, получать от тебя тепло, быть с тобой рядом, держать тебя за руку и никогда не отпускать. Видеть в твоих глазах радость, понимать, что ты радуешься новому дню вместе со мной. Еще я хочу загадать искренности от тебя. Хочу никогда не сомневаться в том, что ты меня любишь, в том, что мы созданы друг для друга, ведь ты – именно тот человек, который научил меня чувствовать. Ты научил меня любить. Ты превратил одинокого, вечно куда-то спешащего парня в человека, который умеет дорожить. Который, в самом деле, хочет оставаться с кем-то всю жизнь. Я думаю, что, если это мое желание исполнится, я стану самым счастливым человеком на свете. Я уверен.

— Уау, — сказал Саске и усмехнулся. Мне показалось, в его глазах заблестели слезы. — Мне никто ничего подобного не говорил. Ты искренен.

— А ты? Не хочешь рассказать мне?

Учиха замялся, закусил губу, передернул шеей и нервно усмехнулся.

— Я хочу, мне, на самом деле, есть, что сказать.

— Я слушаю.

— Да, — Саске кивнул сам себе и начал: — Я очень странным образом оказался в этом доме. Неестественным образом. Я ненавидел это. Не перебивай, пожалуйста. Я, правда, ненавидел тебя, ту комнату, этот дом. Я хотел его сжечь вместе с тобой. Я реально ненавидел ситуацию, в которую попал. Ты знаешь, что у нас не складывались отношения. Со временем я стал понимать, что ты не так ужасен, что ты можешь быть и чутким, и внимательным. Но я не мог смотреть на тебя, как на человека, я воспринимал тебя, как похитителя. Как человека, который поступил со мной ужасно, который оторвал меня от семьи, от жизни, от моей группы, который отнял у меня воздух, которым я так привык дышать. Я сейчас искренен с тобой, не обижайся.

— Я все понимаю, — кивнул я и продолжил внимательно слушать.

— Но потом случилось то, что случилось. Мы оба причинили друг другу много боли. Я должен был думать о том, что делаю, когда целовал тебя, когда давал тебе надежду. Это было жестоко с моей стороны, признаю. Потом я возненавидел тебя сильнее, когда ты...ты сам знаешь, что ты сделал со мной. Ты был ужасен и страшен тогда.

— Да.

— Так вот. Я хотел сказать, что произошло много ужасного. Много того, что навсегда останется в наших сердцах, что не вырвать, что никогда не забудется. Однако я стал привыкать к тебе. Несмотря на то, что ненавидел, несмотря на то, что хотел, чтобы ты сгнил в тюрьме, я стал ждать момента, когда ты вернешься, когда мы посидим за нашими разговорами. Ты стал мне нужен. В какой-то момент, — голос Саске задрожал, и он тяжело вздохнул, прикрывая глаза на секунду, беря себя в руки.

— Продолжай.

— Я думаю, что не все время, проведенное с тобой, было абсолютной тьмой. Были и светлые моменты, было много хорошего, пожалуй. И теперь, в какой-то степени, ты мне дорог. Ты мне дорог, я привык к тебе, иди сюда, — позвал он и я пошел, забыв о том, что каждый раз, когда Учиха меня обнимает, происходило что-то плохое.

Он обхватил меня за шею, прижал к своей груди, вздохнул запах и, кажется, заплакал, не знаю, я не видел, но он весь сжался, задрожал и всхлипнул несколько раз, прикрывая рот рукой.

— Я думал, что всегда буду ненавидеть тебя, но сейчас это не так. Если пройдет еще время, я смогу полюбить тебя. И тогда я уже не смогу быть без тебя.

Я обнимал Саске в ответ, и почему-то хотелось плакать. Я в секунду вспомнил все, что было между нами, неважно, плохое или хорошее, все это было абсолютным безумием ради любви. Ради моего желания быть с ним. Он был моим миром, а я для него – тем самым лишним человеком, которого в его вселенной так и не смогли понять.

— Это же хорошо, Саске, — сказал я и оставил короткий поцелуй на его щеке.

Он опустил руку вниз, на мою талию, едва касался ладошкой, и я был в эйфории, пока чувствовал его запах, пока ощущал его дыхание, пока не услышал:

— Но я не хочу этого. Это то, чего я боюсь больше всего на свете.

Я занервничал, отстранился и заглянул ему в глаза, задавая немой вопрос, который он, наверняка, понял.

Его глаза были красные и напуганные. Но они горели решимостью. Будто он, наконец-то, все сложил для себя.

— Можешь быть уверен, я получу свое наказание, — сказал он, резко дернул рукой, и я почувствовал разрывающую, острую боль в районе живота.

Сначала не понял, что случилось, не мог пошевелиться от болевого шока, меня всего прострелило волной холодного пота, тело потяжелело, и я схватился за учиховские руки, чтобы не упасть. Я не мог даже голову держать настолько было больно, настолько стремительно меня покидали силы. Мне нужно было присесть, прилечь. Я не понимал, откуда эта боль, пока мой взгляд не наткнулся на темно-синюю рукоятку моего собственного кухонного ножа.

И вдруг все встало на свои места. Почему Саске так долго говорил, почему в конце сказал то, что сказал и то, что он чувствовал на самом деле. Для меня все стало ясно.

Я нашел в себе силы поднять на Учиху глаза. Тяжело дыша, а точнее, хрипя от боли, я позвал его. Я всегда видел и звал только его.

— Все хорошо, Наруто. Теперь все будет хорошо.

У меня подкосились ноги, Саске подхватил меня подмышками и опустился со мной на колени. Он обнимал меня, крепко прижимал за плечи к своей груди. Он хотел меня утешить. Он был ужасно нежен. Я был ужасно слаб, но даже парализованный болью, я чувствовал, как рассыпается на осколки мое сердце.

Саске придвигается с Наруто к стене, стул волочется следом. Учиха прислоняет парня к ней и осматривает. Он может вынуть нож, и тогда все закончится. Тогда Наруто заплатит за то, что сделал в один миг и отправится гореть в пламени Ада. Но Учихе думать даже об этом страшно. От кровавого пятна вокруг рукояти начинает мутить, и Саске отворачивается, все еще продолжая держать Наруто за плечи.

Он бы попросил у него прощение, потому что чувствует себя виноватым, потому что знает, что перешел черту, за которой – обрыв, пустота, там его жизнь никогда не будет прежней. Он и рад Наруто винить, да только не может, потому что тот не заставлял, никто не заставлял. Это саскин личный выбор, пусть и не совсем осознанный, но единственный, к которому он смог прийти за время заточения.

— Ты сам к этому привел, — говорит Учиха, чтобы оправдаться в глазах Наруто.

Он поднимается и отходит к столу, цепляется взглядом за бутылку оливкового масла, обильно льет на руку, тянет наручник вниз, жмурится, потому что больно, но освобождается. Почти просто, почти легко. Наручники падают, повисают на стуле, Саске на Наруто старается не смотреть, зато Наруто смотрит на него пристально. Не говорит ни слова, потому что боль полностью его парализовала.Учиха чувствует тяжелый взгляд на своей спине. Молчит.

Садится за стол, складывает руки в замок и думает. Он обдумывал это сотню раз, и думает снова. Как он должен поступить. Как должен поступить с собой и с Наруто, что он должен дальше делать. И, казалось, все решения для себя принял, но мысли вновь полностью заполнили его голову, потому что все продумать просто, а вот исполнить – нет. Для нормального человека. Впрочем, в том, что он все еще остается нормальным, Саске знатно готов поспорить.

Учиха придвигает ноутбук и десять минут неотрывно что-то печатает, время от времени поглядывая на Наруто. Тот тоже смотрит на него, иногда надолго закрывает глаза, чтобы передохнуть, чтобы через какое-то время вновь глаза открыть и взглянуть на Саске. Еще хотя бы разок.

Учиха заканчивает, тянется за лимонадом, крышку скидывает об край стола и делает несколько больших глотков.

— Я хотел перестать чувствовать себя так ужасно, — вдруг говорит он. — Думал, что, если хорошенько подняпрячься, я смогу тебя понять. Если ты поступал так со мной и оправдывал себя в своей голове, значит это под силу человеку. Кажется, то время, что я пытался разобраться в тебе не сравнится с целой жизнью, которую мне придется потратить, чтобы понять самого себя. Чтобы найти причины и оправдания.

Он умолкает, голову укладывает на стол и молчит. Он не рад, он не может просто вскочить и исчезнуть, потому что здесь его жизнь прошла. И неважно, что заточен он лишь несколько месяцев. Она здесь закончилась, на этом самом месте, в тот момент, когда Саске впервые подумал о том, что может совершить что-то ужасное.

— Теперь этот момент будет снится мне каждую ночь, — улыбается он и поднимает глаза на Наруто. — Ты же слышал, что я сказал? Я хотел тебя понять. Я пытался тебя понять, но я не смог. Возможно нужно было стараться лучше. Вот смотри, — он хватается за мышку, поднимается вверх по вордовскому документу и останавливается, пробегаясь внимательный взглядом по тексту. — Например вот здесь: «Я уже сделал то, что сделал и не могу сказать, что жалел. Я жалел только себя, мне казалось, что его поступок хуже моего в тысячу, нет, в миллион раз, потому что я сделал больно его телу, а он моей душе», — Саске кашлянул и потер уставшие глаза. — Ты ведь хотел узнать, что я печатаю. Вот. Я пытался тебя понять. Я хочу спросить, эти мысли хотя бы немного похожи на то, что ты, по-настоящему испытывал? Или вот это: «В тот момент у меня в голове что-то переклинило. Он называл меня монстром, обвинял в вещах, в которых я виновен не был. Я хотел дать ему все, и пытался по максимуму. Кто-нибудь другой на моем месте так бы возился с ним? Хоть один человек стал бы трястись над ним, когда он в полной власти и все равно ничего не сможет сделать?» — он снова делает паузу и спрашивает потом: — а это? Это твои мысли или я просто искал для тебя оправданий? Я один, кто твои чудовищные поступки хоть чем-то пытался отбелить, черт возьми, или нет?

Наруто, естественно, молчит. Он все, но может лишь моргать и тяжело дышать. Он с трудом держится в сознании, и уже почти не понимает, что говорит Саске, едва может разобрать его слова.

Учиха поднимается, подходит к нему, садится на корточки напротив и пристально смотрит, пытаясь понять, что чувствует. Ненависти, определенно нет, лишь непонимание, негодование. Он потратил много времени, чтобы понять этого человека. Переписал историю похищения с его слов, пытался как можно точнее описать чувства, но порой сам сомневался, есть ли вообще какие-то чувства в человеке, что продолжал так бесцеремонно отнимать его время.

— Я хочу уйти, — оповещает Саске, думая, что на этот раз обязан предупредить. — Я сделаю это прямо сейчас, я хочу исчезнуть из этого места. Я смогу это сделать. И я хочу предложить тебе очередную сделку, — он тянется к карману пиджака Наруто, достает из него мобильный, который заметил, когда тот на стол накрывал, ставит его на беззвучный и поднимается.

Он крутит дорогую вещь в руках, рассматривает со всех сторон и кладет телефон на край стола, который почти в трех метрах от Наруто. А потом возвращается к раненному, снова опускается на один уровень.

— Я сейчас уйду. Сейчас соберусь и уйду навсегда. И если ты выживешь, если сможешь самостоятельно с этим справиться, я выполню любое твое желание. Все, что захочешь, я сделаю все, запомни это обещание, потому что я, будь уверен, никогда не смогу забыть. Но если умрешь, не смей приходить ко мне. Не смей ко мне возвращаться. Ни в мыслях, ни во снах, ни в воспоминаниях. Ни-ког-да.

Саске слишком больно, слишком сильно сдавливает в груди. Он поднимается, бросает последний взгляд на Наруто и сглатывает. Он совершил уже два преступления. Нанес телесные повреждения человеку и оставил его в опасности. Учиха уверен, что для простого человека это слишком, но только не для него. Он видел, что похуже, чем это. И он оставил Наруто шанс, а не забрал с собой все надежды.

Саске берет с собой ноутбук и стремительно идет вглубь зала. Там проходится по всем ящикам, забирая с собой блокнот с ручкой и флешку, которую тут же вставляет в ноутбук, скачивает на нее то, что успел набрать в ворде, а сам документ удаляет на рабочем столе, и прячет ноутбук вглубь одного из ящиков под многочисленные книги. Он подходит к входной двери, с вешалки снимает синее пальто и пытается влезть в его кеды – малы. Он подгибает задники, используя обувь как тапочки, проверяет по карманам и находит сто тысяч вон наличными, решает, что на день этих денег хватит, и хватается за ручку.

Он стоит в этом положении почти минуту, будто с духом собирается. Это оказалось сложнее, его все еще тянет назад, потому что все можно исправить. Можно позвонить в скорую, можно остаться рядом с Наруто, можно отдать свою жизнь ему. Можно сделать так, как должно было произойти, если бы он, Саске, не пошел против системы, если бы он не совершил преступления. Двух преступлений.

Но он так не может. Ему слишком сложно себя понять, он с собой не дружен, и уже никогда дружен не станет, потому что для него, дружить с таким подонком – худшее, на что он может себя подписать.

В этот момент он уверен только в двух вещах: Земля круглая и ОН поступает правильно. Саске нажимает кнопку, жмет на ручку и слышит характерный щелчок, который звенит у него в ушах, оглушает, заставляет сердце биться о грудную клетку, заставляет слышать этот стук у себя в голове, и в этот момент не существует больше ничего.

Дверь открывается шире, чтобы в проем мог пройти один человек. И этот человек проходит. Останавливается на пороге, чувствует на своем лице холодный ветер, слышит шелест ветвей под ногами на давно неубранном крыльце. Поднимает голову и видит желтый диск луны, не через окно, а взаправду. Этот момент кажется слишком волшебным, чтобы существовать в жестокой реальности, от которой так тяжело убежать. Но он существует, а значит и от реальности убежать возможно. Сбросить ее балласт с плеч, и освободиться. По-настоящему.

Слезы накатывают на глаза, Учиха всхлипывает, чувствуя холод, и, чтобы их сдержать. Кто сказал, что слезы, выстраданные, вытерпленные, пронесенные с собой через все трудности и невыносимую боль, нужно отпускать? Не нужно, нельзя. Всегда хранить внутри, чтобы помнить, чтобы никогда не забывать, через что пришлось пройти. Чтобы однажды эти слезы превратились в алмазы, которые полностью заполнят его нутро и сделают непобедимым.

Саске влюблен в этот момент. И он благодарен за него, как за самую большую милость божьего проведения. Как за счастье, что было послано ему взамен страданий, взамен ошибок, страхов и бесконечно бессонных ночей...