12

Я уселся на пол возле двери, наблюдал за Саске. Меня трясло, было то холодно, то жарко, словно при простуде, при лихорадке. Почему он так поступил? Я, в самом деле, не мог найти ответ на этот вопрос, потому что, мне казалось, что все было идеально. Он ведь сам говорил, что верит в меня, что я отпущу его, когда созрею. Тогда зачем? Если он был в этом так уверен, зачем? Я не мог поверить, что все это лишь его хорошая актерская игра. Ведь он, в самом деле, был так со мной дружелюбен.

Я сдерживал себя от истерики, я понимал, что прежде должен поговорить с ним, я был уверен, что у него найдутся слова, чтобы успокоить меня, найдутся оправдания, которые дадут мне вздохнуть спокойно, которые, хотя бы немного, приведут меня в чувство. Но этого не произошло.

Он очнулся к вечеру. Открыл глаза. Было темно, я не включал свет, но я мог разглядеть, как он осторожно поднял веки, потер их, посмотрел по сторонам, кряхтя, тяжело дыша и пытаясь приподняться на локтях. Хоть и странно, у него вышло. Он наткнулся на меня, сидящего у двери с одной согнутой ногой. Я смотрел в упор, откинувшись на стенку. Должно быть, я был похож на приведение, или Саске был просто совсем не рад меня видеть, поэтому он отвернулся. Мы оба молчали. Я не знаю, что у него было в голове, но лично мне самому рыдать хотелось. Я был готов простить ему все, только если он скажет что-то, что поможет мне успокоиться. Я был уверен, что даже пожалею его, если он скажет, что это была ошибка и он больше никогда так не поступит.

— Я снова здесь, — грустно усмехнулся он и, все-таки, посмотрел на меня. — Скажи мне одну вещь: для чего ты это делаешь? Хотя не надо, я знаю, ты просто псих. Есть такие люди, которых нужно взаперти держать. И это ты, а не я.

— Это то, что ты думаешь на самом деле? — спросил я. У меня дрожал голос, потому что мне было больно. Потому что он по локоть откусил руку, с которой я кормил его. — Все, что ты мне говорил — неправда?

— Неправда, — подтвердил Саске так резко и рьяно, что у меня сердце ухнуло и удар пропустило от боли. От обиды.

— То, что ты будешь дружить за этими дверями со мной — тоже? И про расписку — тоже?

— Да.

Я замолчал, отвел взгляд, заморгал быстро-быстро, пытаясь сдержать рвущиеся слезы. Если бы он был милосерднее, он бы не давал мне надежды, он бы просто ненавидел меня в открытую, как то чувствовал на самом деле. Он был жесток, возможно, еще более жестоким, чем я сам. Он заставил поверить в то, что между нами может что-то быть: отношения, дружба.

— Зачем все это? Чтобы я тебе доверился?

— Да, — просто выдыхал он, голос его звучал однозначно и грубо, и я не смел даже сомневаться в его искренности.

— Чтобы вывел на улицу?

— Да.

— И ты смог сбежать, — утвердительно сказал я, и замолчал. У меня задрожала губа, мне было больно. Он должен был просто ненавидеть меня. Откровенно. Должен был каждый день орать на меня, пытаться избить. Он выбрал изощренный способ, от которого было нестерпимо холодно. Способ, полностью размазавший меня по стенке.

— Думаю, нам больше не о чем разговаривать, — хмыкнул он и дернул за цепь. Та оказалась необычно коротка, и он усмехнулся. — Это ты наказываешь меня таким способом? — он откровенно издевался, он видел, что мне больно, не мог не видеть. – Отличный способ, я буду сидеть на коротком поводке, только теперь я могу говорить и кричать то, что пожелаю. Мне было мерзко быть фальшивкой.

Я все еще не мог поверить, что все, абсолютно любое его слово было ненастоящим. Я думал, это развод, он просто прикалывался.

— Даже то, что я — неплохой парень? Даже это фальш?

— Да.

— И поцелуй?

— Да. Он — в первую очередь.

Я усмехнулся. Я не могу передать словами, что я тогда чувствовал. Он размазывал меня каждым словом, он вел в этом бою, он знал мои больные места, бил по ним умело, каждый удар приходился точно в цель. Неужели, я был так слеп, что не смог заметить его отвращение раньше?

— Насколько же сильно ты меня ненавидишь?

— Ты даже представить себе не можешь. Завтра моя группа должна отправиться в мировой тур, он сорвется из-за того, что сумасшедший фанатик вроде тебя решил, что может вершить чужие судьбы! Ты, блять, поехавший! Иди и лечись, обратись к специалисту. А лучше — срок отмотай в тюряге, если тебя, конечно же, вменяемым признают. Еще один — ножом в самое сердце.

— Что-то еще? Есть что-то еще, что ты не высказал? — почти прошептал я, а сам глаза не мог поднять. Мне казалось, что я стал весить тонну. Мои веки, мои руки, мое тело. Я не мог собой управлять.

— Ты — монстр. Ты держишь меня здесь, словно я собака, в этой омерзительной комнате. Относишься ко мне, как к животному. Ты думаешь, что такое отношение можно полюбить? Такое может кому-то понравится? Я вещь для тебя. Ты себя не можешь контролировать. Ты – псих, признай это и добровольно сдайся. Такие как ты не выигрывают.

Это было несправедливо. Я поднял на него взгляд, свел брови, пытался обмозговать, что он только что сказал. Как к собаке? Как к животному? Вещь? Контроль? Я никогда его не бил, никогда не обижал, я все для него делал, выполнял любую прихоть. Я держал его взаперти, но это единственное, в чем он мог меня обвинить. Монстр?

— Повтори, — выдохнул я и почувствовал, как волна ярости накатывает на меня. — Я — монстр?

— Ты — монстр! — глядя мне в глаза сказал он. Даже в темноте я разглядел в них неподдельную злобу и ненависть. Он всегда так на меня смотрел?

В тот момент у меня в голове что-то переклинило. Он называл меня монстром, обвинял в вещах, в которых я виновен не был. Я хотел дать ему все, и пытался по максимуму. Кто-нибудь другой на моем месте так бы возился с ним? Хоть один человек стал бы трястись над ним, когда он в полной власти и все равно ничего не сможет сделать?

Я вскочил на ноги, сам не знаю, откуда во мне силы взялись, мое тело вдруг наполнилось ими. Я в несколько шагов преодолел расстояние, остановился у кровати и посмотрел ему в глаза, прожигая. Неосознанно давая ему понять, что он сделал неправильный выбор.

Я встал коленями на матрац, придвинулся к Саске, он начал отползать, его дыхание участилось, он зло сверлил меня глазами, старался делать вид, что не боится, но было заметно – он дрожит. Он не знал, чего от меня ожидать. Я сам не знал.

— Хочешь узнать, что бы было, будь я настоящим монстром? — выдохнул я в его губы, наши глаза были на расстоянии пятнадцати сантиметров, он ненавидел меня в тот момент всей той ненавистью, что только могла уместиться в его маленьком теле.

— Только прикоснись ко мне, ублюдок, — прошипел он, а сам продолжал затылком вжиматься в прутья кровати, будто они могли его защитить, спрятать, спасти.

Они не могли. Уже никто не мог.

Я резко дернул его за затылок, впился в его губы жестким поцелуем. Он тут же задергался, попытался отстраниться, но я держал крепко. Я целовал его крепко и отчаянно, даже больно. Я хотел отомстить ему за ту боль, что он причинил мне.

Я сильно укусил его за язык, почувствовал, как его рот наполняется кровью, ощутил ее соленый вкус. Он забрыкался отчаяннее. Пытался мотать головой, но я продолжал ловить его, снова целуя, кусая, оттягивая за губу, запуская язык в рот, наслаждаясь его отчаянными возгласами, попытками вырваться.

Он пихал мои плечи, но я лишь сильнее наваливался на него, вжимался своими бедрами в его, давал ему понять, чего я хочу, давал ему осознать, что, как раз-таки раньше, я не был монстром.

— Отпусти, ублюдок, не смей! — закричал он, когда я оторвался от его губ и опустился обжигающим поцелуем на шею, грубо кусая, сжимая зубы на тонкой коже. Его глухой крик разнесся по комнате, и я улыбнулся. Пусть кричит! Потому что это были не его крики, а крики моей души.

Мне было больнее, чем ему.

Я не стал снимать с него майку, всего лишь задрал, оставил несколько отпечатков своих зубов на светлой коже. Она была приятная, сладкая, горячая.

Учиха не переставал вырываться, дергал рукой, заставляя цепь звякать, свободной рукой хватал меня за волосы, оттягивал мою голову, но я не выпускал его кожи, я голову откидывал, но вместе с ней, оставляя кровоточащие укусы, слыша очередные крики и маты.

— Чтоб ты сдох, урод! — завопил он, когда я стал расстегивать его джинсы. — Ты ненормальный, блять, псих! Нет, остановись, я прошу тебя! Не надо!

Я, может быть, и остановился бы, если бы он не считал меня монстром. Я хотел его проучить, я хотел сбросить его с небес на землю, как он сбросил меня. Я хотел, чтобы он услышал хруст костей собственных крыльев. Я хотел показать, как выглядит настоящее зло. И что я им раньше не был. Точно не я.

Я вернулся к его губам, когда стянул джинсы, я прижимал его за волосы к подушке, крепко целовал, слышал, как он задыхается под мной, как жмурится, как пытается мне помешать, но ничего у него не выходило.

Что до меня, то я пытался утолить этим боль. Я хотел его тело, хотел, чтобы оно подарило мне немного спокойствия. Я запустил руку в его трусы, прошелся по невозбуждённому члену, отчего он дернулся, словно от удара и увернулся от очередного поцелуя-укуса.

— Пожалуйста, — выдохнул он и посмотрел на меня с мольбой. — Пожалуйста, не делай этого. Я был неправ.

— Ты все правильно сказал. Я — монстр. Теперь я буду вести себя так, как должен.

Я потянулся к крему для рук, что валялся на тумбе. Тот самый, который был почти закончен. Тот самый, благодаря которому,Учиха смог избавиться от наручника сегодня. Он использовал его, как смазку, и рука смогла пролезть сквозь металл. В прошлые наши прогулки он, видимо, репетировал, пока шел за моей спиной. И, когда понял, что выходит, решил применить в действии.

— Расслабься, а то будет больно, — улыбнулся я, спустил его белье и принялся наспех растягивать.

Как он кричал! Я думал, мои барабанные перепонки лопнут. Я не знаю, было ли ему, в самом деле, больно или он делал это специально, чтобы остановить меня, но останавливаться я не собирался. Мне было больно, и я хотел сделать больно ему. Все было справедливо.

Саске сопротивлялся до последнего, брыкался, дергал ногами, я лишь сильнее прижал его руками к кровати и навис.

Я не стал раздеваться, расстегнул джинсы, приспустил боксеры и вошел одним резким толчком. Брюнет вскрикнул, он крепко держал меня за предплечья, он был весь красный и тяжело дышал. Я приподнял его правую ногу под коленом и начал двигаться, сразу беря средний темп, не давая ему привыкнуть. Он тяжело сглатывал, шумно дышал, но больше не сопротивлялся и не кричал.

— Я тебя ненавижу, — сказал он, когда открыл глаза и посмотрел в мое лицо, нависающее над ним.

— Я тебя уже тоже, — и снова глубоко его поцеловал, набирая темп, чувствуя, как он сжимает меня, как я дурею от этой близости, что в нем, все-таки, нереально хорошо. — Тебе не нравится? — прохрипел я, хотя глупый вопрос был, конечно, ему не нравилось.

Он вскрикнул, когда я вошел особенно глубоко и скривился от боли.

— Прекрати, — выдохнул он, вероятно, у него не было сил, чтобы нормально говорить.

Он вцепился в мое плечо, пытался отстранить, потому что с каждым толчком ему становилось больнее, я видел по его лицу. И я был счастлив, что у меня получается его ломать. Что он не один такой, кто может бить по самому больному.

Я кончил в него, не стал выходить. Я хотел, чтобы он знал, что мой. И никуда он не денется, он мне принадлежит. Мой трофей, который я себе забрал. Мой личный человек.

— Пострадай недолго и приходи в себя, — сказал я, когда встал с кровати, застегнул джинсы и склонил голову набок, разглядывая Учиху, который так и не сдвинул ноги. Он лежал на кровати, кажется, даже не дышал, мокрые от пота волосы прилипли ко лбу. Он смотрел в потолок и молчал. И мне показалось, что таким — оттраханным и разбитым он выглядит просто замечательно.

Я улыбнулся своим мыслям, хотя сердце мое продолжало кровоточить. Я думал, что получу удовлетворение, но не получил. Мне стало лишь чуточку легче.

— Кстати, — бросил я у двери. — К следующему разу подготовься как следует, чтобы было не так больно.