Возвращение

На родном пятачке напротив дома матери курить было стремно и опасно. Макс чувствовал, что молодеет, как от сказочных яблок. Бабушки на скамейке бросали в его сторону неодобрительные взгляды. Он краснел. Еще немного, и пойдет за угол — курить так, чтоб никто не видел. К лучшему, конечно. Курение-то вредно.

— Ладно, разок, туда-оттуда, — пообещал себе Макс, прежде чем кинуть окурок в урну. Бабушки приготовились орать, но Макс аккуратно затушил бычок, и повода вроде не было.

— Наркоман, — сказала одна из них, не то из беззлобной традиции, не то для острастки. Остальные промолчали. Он поздровался с ними, открыл дверь и прошел в знакомый вонючий подъезд.

Посмотрел, нет ли почты. Почты не было. Поднялся на лифте. Позвонил.

— Максим?!

Открыла мама. Она была одета в уютный халат, покрашена в рыжий, держала в руке пульт.

— Зайдешь? — мамино лицо светилось доброй улыбкой.

Он кивнул, зашел, они обнялись. От мамы пахло пирогами. Она пекла их для «дяди Сережи», который не замедлил показаться, пожал Максиму руку и посмотрел неодобрительно.

— Можно мне чаю? — попросил Максим.

Мама ушла. Остался «дядя Сережа». Он строго посмотрел на Максима и спросил:

— Что, вернулся?

— Давай так, Сереж. Ты не лезешь в мое дерьмо, а я — в твое. По рукам? — сказал Максим, протягивая руку.

«Дядя Сережа» думал с полминуты, потом пожал руку Максима и отвернулся. Дерьма у него, судя по всему, было много.

Соглашаясь на «две ложки», усаживаясь к окну, хрустя печеньем, Макс вспоминал другого Сергея, который помог ему успокоиться.

С тех пор прошло так много времени, случилось так много событий. И вот он сидит напротив мамы, рядом с непонятным хахалем, жует «Юбилейное», пьет чай с бергамотом.

— У тебя все хорошо? — спросила мама, виновато улыбаясь.

Он остро почувствовал ее вину, вспомнил собственную, уткнулся в кружку, хлебнул чаю, помолчал.

— Да, мам. Все хорошо. Я надолго. Может насовсем. Как пойдет.

Он посмотрел на нее исподлобья. Их разделяло столько лет, столько событий, но она все равно была его мамой, и он надеялся, что она обрадуется.

На ее лице расползлась улыбка. Она была счастлива:

— Отлично! Приходи на майские, ладно? Мы поедем шашлык делать. Созвонимся, ладно?

— Хорошо, — обрадовался Макс.

«Дядя Сережа» уныло грыз «Юбилейное», понимая, что опростоволосился на пороге. Макс понимал, что мужик просто хотел проявить характер и показать себя хозяином территории, но его жалкая попытка наезда после тяжелого перелета, долгих скитаний на чужбине и БДСМ-клубов выглядела глупой истерикой.

— Вы придете? — спросил Макс, протягивая трубку мира незнакомому мужику, которого пригрела мать.

— А то! — обрадовался «дядя Сережа». — Меня дед учил мариновать.

— Здорово, — сказал Макс, представляя условного деда «дяди Сережи», мариновавшего немцев в окопах.

В последние месяцы ему часто хотелось представлять гротескное, глупое, смешное. Он скучал по родине. По брату с сестрой. По матери. Но больше всего — по тем, кто прошел с ним примерно одну жизнь. Примерно один путь. По тем, кто понимал, что это такое — возвращаться домой под неодобрительным взглядом старушек на лавочке.