Глава 25

Годом ранее вышеупомянутых событий

от лица Молли Уокер:

Почему-то мне было трудно открыть глаза, будто это требовало каких-то огромных усилий. Скорее всего, меня разбудил этот яркий луч солнца, бивший в лобовое стекло, но как я вообще уснула? Вдруг жгучая боль в затылке напомнила о недавних событиях. По лицу потекла горячая струйка, и, едва она дошла до рта, я почувствовала на губах вкус крови. Руки были связаны и изнывали под тугими верёвками.

За рулём сидел мужчина. Я видела его хладнокровные, маленькие глаза в зеркале заднего вида; видела его подрагивающую верхнюю губу; видела напряжение, застывшее на его руках. Я изучила его лицо до мельчайших деталей, запоминая каждую ямочку и морщину и надеясь, что когда-нибудь мне это пригодится. Но я не знала этого человека. Абсолютно чужое, незнакомое лицо.

Мы были в машине не вдвоём. Рядом со мной тоже сидел человек. Когда меня толкнули в машину, я не успела разглядеть его лицо, но помню его огромные, будто выточенные из камня руки, помню удар чем-то твёрдым по голове, помню жгучую боль, а потом... а потом пустота. Наверное, я потеряла сознание, но это уже значения не имеет.

Я слегка повернула голову, желая посмотреть на сидящего рядом человека, но в полной тишине каждый едва слышный шорох казался оглушающим криком.

Мужчина резко повернулся ко мне, злобно скалясь, и прорычал что-то неразборчивое, хватая меня за толстовку.

Машина остановилась и меня вытолкнули на мокрую после дождя землю, а я даже не пыталась сопротивляться. Эти двое намного сильнее, у меня связаны руки, а голова пульсирует от боли. Вокруг лишь серая, вязкая земля и старое, почти полностью разрушенное здание. Мне некуда бежать, некого звать на помощь, некому молиться.

Моё плечо сжали так сильно, что я завыла от охватившей меня боли. Ногти человека с каменными руками сдавили кожу, будто пронзая её насквозь.

- Вставай, - рявкнул водитель и пошёл в сторону одиноко стоящего заброшенного здания, оставляя меня наедине с человеком с каменными руками.

Мои ноги подкашивались, и я была готова упасть после каждого шага, но сильные руки снова и снова подтягивали меня наверх.

Я не помню, сколько мы шли до этого здания. Не помню, что было внутри. Помню лишь сырость, торчащие балки, груды обвалившихся стен. Помню страх, управлявший мной в тот момент. Помню грубые голоса мужчин и отражающееся от бесконечных стен эхо.

Меня толкнули на пол и я послушно, не имея никакого желания сопротивляться, упала к ногам водителя. Он схватил меня за подбородок, заглянул в отчаявшиеся глаза и отбросил моё уже не управляемое тело от себя.

Я чувствовала удары и стекающие по всему телу горячие струйки, рот наполнился кровью, оставляющей горький привкус, руки немели и дрожали, ноги, будто пронзаемые острыми спицами, горели от боли. Я закрыла глаза, уже не в состоянии ни просить их остановиться, ни хотя бы просто смотреть на лица двух обезумевших от злости мужчин. И в последний момент, с последним вдохом мне пришло осознание, почему эти двое не скрывали свои лица - потому что шансов спастись у меня всё равно не было.

***

от лица Кейда Коберна:

Соглашаться на работу в городе было самой глупой моей идеей. По два часа в дороге каждое утро в одну сторону и явно не меньше вечером в другую. В термосе недавно заваренный кофе, по радио снова и снова крутят однотипную попсу, перед глазами никогда не сменяемые пейзажи - серые заболоченные поля, серое небо, изредка попадающиеся серые деревья. До пенсии остался всего год, и, я обещаю, при первой же возможности сяду дома, заведу скот, найду себе в небольшой деревне рядом женщину, чтобы не вести хозяйство в одиночку, и буду доживать оставшиеся годы.

Вот впереди показалось заброшенное здание, которое я уже лет пятнадцать вижу дважды в день. И все пятнадцать лет я гадаю, когда оно наконец окончательно рухнет. Забавно, но мне кажется, что эти торчащие балки, едва придерживающие оставшиеся куски стен и слабые перекрытия, в итоге переживут и меня, и моих детей, и даже внуков.

Странно, но даже когда я в мыслях упоминаю бывшую семью, всё равно становится тяжело. Я их бросил. Жену, двоих детей, внуков... Конечно, я давно придумал себе оправдание, давно объяснил тот поступок и сам себе доказал свою правоту...но я прекрасно знаю, что Шейла возненавидела меня сразу после той ссоры... Точнее, я надеюсь, что возненавидела. Мне страшно допускать мысль о том, что я могу быть ей безразличен. Прошло пятнадцать лет. Пятнадцать лет, в течение которых я ни разу не позвонил, ни разу не написал, ни разу не приехал. Стефания и Мэйсон, должно быть, считают, что я предал их. Чак иногда вспоминает сумасшедшего дедушку, всегда учившего с ним историю, а маленькая Бетани... должно быть, она уже стала прекрасной взрослой девушкой. Ей сейчас столько же лет, сколько было Шейле, когда я впервые сказал ей, что мы обязательно бок о бок проживём всю жизнь... Прошло так много времени, а я всё никак не могу забыть... Время не лечит, время лишь выделяет наши ошибки на фоне других воспоминаний и ломает, убивает изнутри.

Я не люблю философствовать, не люблю себя жалеть, но за все эти годы я так и не понял, зачем ушёл. Почему не вернулся, едва осознав свою ошибку? Стыдно. Стыдно даже представить, как я буду объясняться перед Шейлой и смотреть ей в глаза. Я всегда возвращаюсь воспоминаниями в тот день, когда в последний раз смотрел на неё. Мы столько всего пережили вместе, нас столько всего связывает... связывало раньше... Забавно, что у меня нет сил ни на одну из крайностей: я не могу вернуться и не могу забыть. Остаётся только обсуждать собственную глупость с самим собой и следить за влажной после дождя дорогой.

Заброшенное здание, находящееся ровно на середине моего пути и уже пятнадцать лет служившее мне прекрасным ориентиром, с каждой секундой становилось всё ближе. Почему-то оно казалось мне самым давним и верным другом, и, каждый раз проезжая мимо, я улыбался краешком губ и мысленно здоровался с этими почти полностью развалившимися стенами.

Так произошло и сегодня. Я сбавил скорость, поравнялся со зданием, повернулся к нему и приветливо кивнул груде обвалившихся стен. Но сегодня что-то исказилось в этом неизменном месте, что-то заставило меня задержать взгляд и резко ударить по тормозам.

Я ещё раз оглядел здание и землю вокруг, задержав дыхание. Сердце начало биться чаще и я понял, за что пару секунд назад зацепился мой взгляд. На мокрой после дождя серой земле лежало что-то, что абсолютно никак не сочеталось с этим давно заброшенным местом. И вышел из машины и подошёл ближе. Это был зонт. Довольно большой, клетчатый, видно, что дорогой. В любом другом месте меня бы это ничуть не удивило. Но за пятнадцать лет на этой дороге я не встречал ни одной живой души, поскольку она лишь соединяет наше поселение с небольшим городком, где я работаю, а жители двух этих мест не очень-то любят пересекаться. Чтобы вы понимали, насколько пусто в этих местах, стоит сказать, что и дороги-то как таковой нет. Есть лишь более-менее ровное место, появившееся благодаря колёсам моей собственной машины. Что посреди никому не нужного поля делает здание? Такой вопрос явно не ко мне.

Меня сейчас волновало другое. К зданию вела дорожка из едва заметных, но всё же оставшихся на влажной земле следов. Я сглотнул подступивший к горлу ком и огляделся. В некоторых местах следы сопровождали капли крови. В некоторых - отпечатки рук. Людей явно было несколько, и один из них, видимо, больной или пьяный, периодически падал на землю.

Я достал из кармана телефон и проверил наличие сети. Как и прежде, в этом месте ничего не работало, а значит, я бы не смог позвонить, даже если бы знал кому. Меня передёрнуло, когда я понял, что к зданию ведёт больше следов, чем от него. Они оставили одного человека внутри? Того, кому было сложно идти?

Я затаил дыхание и прислушался. Ни звука. Ни единого намёка на жизнь.

Наверное, я бы мог вызвать полицию или поехать за городскими, чтобы не идти туда в одиночку, но интерес взял верх.

Зачем-то сжав в руке найденный зонт, я быстрым шагом пошёл в здание. Грязные следы и въевшиеся капли крови служили мне отличным навигатором, а отчётливое эхо предупреждало находящегося здесь человека о каждом моём шаге. Я прошёл несколько длинных, почти полностью заваленных коридоров, дважды успел испугаться собственной тени и трижды пожалел и возненавидел себя.

Я почувствовал, как на несколько секунд моё сердце остановилось, когда посреди огромного зала я увидел тощее, обездвиженное тело. Передо мной лежал труп ещё совсем молодой девушки. Её конечности были покрыты сильнейшими гематомами, а застывшая кровь уродовала лицо. Меня начало мутить, стало трудно дышать, и я, прижавшись к стене, сел на сырой пол.

Смотреть на тело девочки-подростка было невыносимо, но ещё хуже становилось при мысли, что люди, сделавшие это с ней, ещё живы и спокойно гуляют на свободе.