Глава 5. Это только сон... (Ньюир)
— Мэй! — Окликнул его грубый голос.
Он обернулся, уронив лопатку в песочницу.
— Чего ждешь? Иди сюда! Или ты оглохла?
Мэй подошел к говорившему и поднял голову. В его широко распахнутых глазенках не было ничего кроме немого вопроса. Весь вид его являл собой образец покорности. Старший мальчик его позвал — он послушно пришел.
Говоривший с усмешкой похлопал его по щеке. Ему было откровенно скучно, а вокруг не было никого, кто мог бы сделать ему замечание.
Шлепки стали резкими:
Рраз! — Ожидание реакции.
Два! — Снова немая пауза...
Трри!...
Губы Мэя задрожали, на глазах показались слезы.
— Бо-о-ольно!... Я же ничего не сделал!... За что?!... — Он поднял ручонки, пытаясь закрыться от ударов.
— Руки убрал!... Убрал, я сказал!...
Слезы туманили глаза, он расплакался. Умолять и просить о пощаде в его головенку не пришло. Он уже точно знал, что это не поможет, будет только хуже. Но и молча сдерживать слезы он еще не научился... Он обреченно убрал руки от лица и зажмурился.
Рраз! — Шлепок стал влажным из-за натекших слез. Старший явно получал удовольствие, и останавливаться не собирался.
Из-за собственного плача Мэй не услышал, как рядом появился кое-кто еще.
...Звук глухого удара заставил сжаться и без того напряженное тельце. Новый удар, всхрип, еще удар, тихий скулеж... Кто-то упал... Мэй открыл глаза. Солнце слепило, он прищурился и опустил голову.
Его обидчик лежал на земле, держась за лицо, прижав колени к груди. Чьи-то ноги пнули лежащего еще раз.
Мэй поднял глаза. Над ним в радужном сиянии его слез возвышался Тон... Брат!
Брат положил ему руку на голову, притянул к себе, обнял. Слезы с новой силой полились, но уже от облегчения. Родная теплая рука нежно гладила его по голове:
— Больно? Не плачь, сейчас все пройдет... Шшш... Я здесь...
Рука успокаивала, убаюкивала, даря ни с чем не сравнимое ощущение защищенности.
— Прекрати скулить, урод! — Тон посмотрел на лежавшего и резко пнул его. — Бесишь!... Если еще хоть раз увижу тебя рядом с Мэй — мало не покажется!...
Брат поправил на его голове бант:
— Черт, развязался...
В последнее время ему стало часто сниться, что он стоит на дороге перед воротами приюта и смотрит, как удаляющийся автомобиль увозит пораженного Тона прочь: лицо брата словно отпечаталось на заднем стекле, в которое тот упирался ладонями...
А Мэй стоял молча, бессильно опустив руки, и даже не мог заплакать от безысходности... Пустота внутри него росла, заполняя собой каждую клеточку...
...Он просыпался в слезах, с прорывающимися наружу рыданиями, которые приходилось сдерживать, зажимая рот руками, чтобы никого не разбудить... Только новых издевательств ему не хватало! Он не мог поделиться своими страхами ни с кем и жил в этом кошмаре боли постоянно... Хорошие, яркие сны ему давно не снились. Он уже и не верил, что они могут когда-нибудь вернуться.
— Мэй! Сходи в подвал, принеси мне мела! У нас в классе закончился! Только свет включи, а то там темно! Сможешь дотянуться до выключателя? Как войдешь в хозкомнату — за дверью нащупаешь. Понятно?
Мэй кивнул. Ну конечно, ведь Брат его просит! Старших надо слушаться, а Брат — старший. И кроме него, у Мэя больше никого нет. Остаться одному — это было его единственным, самым страшным кошмаром.
Он обошел здание снаружи, открыл тяжелую дверь черного хода и начал медленно и осторожно спускаться по лестнице вниз. Внизу было темно, но слабый свет, льющийся из висящей под потолком подвала лампочки, позволял ориентироваться без особых проблем.
В коридоре никого не было. Немного затхлый, свойственный только подвалам, резковатый запах немного настораживал, но горящая лампочка не позволяла страху поднять свою липкую голову.
Дверь в конце коридора — вот куда ему надо. Он приблизился к ней, потянул ручку на себя. Дверь с внезапно громким скрипом начала открываться — эхо разнесло скрежет старых петель по всему подвалу... Он испуганно дернулся, но ничего не произошло. Мэй облегченно выдохнул и осторожно, шажок за шажком, стал заходить внутрь.
Где-то тут был выключатель... За дверью! А как его найти?... Придется закрыть дверь... Он медленно развернулся назад, нащупал ручку с внутренней стороны двери и медленно закрыл ее, оставив щелочку. Так... Теперь нужно дойти до стены и нащупать выключатель... Маленькая рука нащупала дверь, двинулась вправо... Дверной косяк. Ага, стена... Рука обшаривала стену сверху вниз, пока не наткнулась на долгожданное препятствие. Есть!
Щелчок выключателя слился в один мрачный аккорд с резко захлопнувшейся от сквозняка дверью и щелчком щеколды на двери.
Света не было... Он еще раз щелкнул рычажком — свет не загорелся...
Крадущиеся шаги в звенящей тишине удалялись в сторону лестницы...
...Он стоял, распластавшись по стене, с поднятой рукой, боясь отпустить рычажок выключателя, словно в нем сконцентрировалась вся надежда на то, что все еще обойдется.
Тишина обволакивала его, со всех сторон с шипением поднимали головы страшные мертвецы и тянули к нему свои иссохшиеся, худые руки... Что-то прошуршало, пробежав от одной стены у другой. Тишина жила своей, неживой и загадочной жизнью...
— Ааа!... — Он зажал рот ладонью. Вырвавшийся наружу крик отразился от стен и пошел гулять по подвалу. Вслед ему неслись еле сдерживаемые рыдания, подстегиваемые холодящим кровь ужасом...
... Мэй не помнил, сколько просидел запертым в подсобке, но хорошо помнил, откуда пришло спасение: стремительные, впечатывающие пугающую темноту в пол, шаги приблизились к двери, резко взвизгнула щеколда, дверь распахнулась настежь.
Возникший в потоке теплого света Тон протянул к Мэю руки, прижал к себе, крепко обнял и начал гладить по голове:
— Шшш... Я здесь... Не плачь... Все хорошо...
...Он всегда подозревал, что львиную долю его детских проблем ему создавал Тон. Чего стоили хотя бы все эти бесконечные бантики и прочие девчоночьи безделушки, которые Тон неизменно прикреплял к его волосам или вешал ему на шею. Но это была такая мелочь! Подумаешь, бантики... Зато брат всегда был рядом. Большой, сильный, добрый...
Несмотря на очевидные факты, всплывающие раз за разом в детском, но уже многое понимающем мозгу, Мэй благоговел перед Братом просто за то, что тот всегда защищал его ото всех неприятностей: и тех, которые создавал сам, и, с особой жестокостью, от тех, что пытались создавать его младшему чужие.
За новой болью следовало новое утешение, дарящее покой и тепло. Боль и ласка сплетались в его сознании, и уже было не важно, сколько будет длиться боль, если в конце неизменно появлялась рука, которая гладила его по голове, а ласковый голос успокаивал его, осушая слезы.
А Брат между тем ревниво оберегал от любых посягательств единственное родное существо, которое всегда смотрело на него снизу вверх с немым обожанием; которое никогда ни о чем не просило; которое принимало как должное любые его поступки, смиряясь и покоряясь его воле. Единственное существо, которое его любило...
Воспитатель приходили в восторг при виде того, как бережно Тон опекает Мэя, как волевой и не по возрасту серьезный мальчик утирает слезы этому красивому ангелочку, как нежно гладит по голове младшего братика...
— Ах, какой ответственный брат!... Ах, он прям как взрослый!... Ну надо же!
Они давно ничего не требовали от Мэя, полностью передав Тону свои полномочия по воспитанию брата. Забот у них хватало и без этого. Достаточно было сказать Тону — Тон все решал сам, было это наказанием за проступок или похвалой за что-то хорошее.
Видимо, именно этот факт вкупе с хорошей успеваемостью по всем предметам Тона и сыграли в итоге с Мэем ту злую шутку, которая жестко оборвала всю его короткую, но пока такую хорошую жизнь.
Семейная пара выбрала Тона в свои сыновья. Его захотели забрать в семью.
Он, понимая, что для Брата это — шанс, возможность стать счастливым, так и не смог сказать ни слова против. Он не мог предать Брата. Он хотел ему только добра, и не мог отнять у него надежду. Обрести семью у приютских было мечтой, и для большинства мечта так никогда и не сбывалась.
А потом началось длительное, полное бесконечной тоски и боли беспросветно-серое существование, с борьбой за выживание, отнимающей его и без того скудные душевные силы...
... Его кошмар сбывался...
Впавший в ступор Тон без единого слова, не сводя с Мэя глаз, садился в большую черную машину, где уже сидела какая-то женщина. Высокий дяденька подталкивал Тона в спину, поторапливая медлительного мальчика. Он покровительственно хлопал ребенка по плечу, а Тон не сводил глаз с Мэя... Дверца машины захлопнулась... Тон прилип к стеклу заднего вида. Его ладони, казалось, пытались дотянуться до брата, коснуться его и обнять в последний раз.
Мотор заурчал, отрезая одну реальность от другой, безжалостно и равнодушно обрывая такое ненужное людям родство.
Машина начала удаляться.
Два маленьких человечка молча не сводили глаз друг с друга...
Мэй не выдержал и побежал за машиной, но его маленькие ноги не могли соревноваться с автомобилем... Он упал. Машина скрылась за поворотом.
Когда Брата не стало, Мэй всей шкурой ощутил на себе, как же ненавидели его брата окружающие дети.
Мэю методично припоминали каждое унижение, каждый подзатыльник, каждый пинок, тычок, удар его сильного брата. И было не важно, что раньше они были зачинщиками и сами напрашивались на взбучку — сейчас Сила была на их стороне, и эта сила говорила: бей слабого, пока он первым не обрел силу.
Ему припомнили и девчачьи бантики, и красные бусы, которые из невинной шутки брата превратились в предмет постоянной травли: отныне он не мог нигде появиться без них, чтобы не получить пинка или удар под дых. Клеймо "девчонки" оставалось с ним до самого выпуска, преследуя по пятам из класса в класс... Изгой однажды — изгой навсегда, ибо только рядом с таким слабаком остальные могут почувствовать себя по-настоящему хозяевами положения.
Ему не давали спокойно спать. Среди ночи он мог проснуться от жесткого удара в живот; его могли сдернуть с кровати на пол; налить воды под одеяло, чтобы утром при всех продолжить расправу...
Воспитатели ничего не замечали, ибо физическая расправа неизменно происходила без свидетелей; тот, кто бил, четко помнил, что на видимых глазу местах следов оставлять нельзя.
Его били за все: за то, что он был так тих и так покорно сносил все нападки; за то, что никогда не рыдал в голос, как сильно бы ему не доставалось; за то, что похож на девчонку — отдельно из-за этой похожести его щипали, толкали, дразнили, высмеивали; в классе его усадили на отдельное место, потому что "нормальные парни" считали для себя унижением сидеть рядом с ним — как это объяснили взрослым, он уже не помнил; а в более старшем возрасте его даже пытались потискать и однажды уже почти затащили в подвал, заткнув рот ветошью и тяжело дыша от лихорадочного возбуждения, но жестокое веселье, наконец, было прервано вмешательством взбешенного преподавателя, который, не разбираясь особо, вломил всем.
Но приставания прекратились.
А мириться с насмешками и идиотскими шуточками уже стало привычкой.
... И это было еще одной прописной истиной, которую ему пришлось усвоить еще в раннем детстве: защита сильного — это хорошо, но, утратив эту защиту, ты обрекаешь себя на одиночество, ибо свора, избавившись от вожака, будет преследовать более слабого сородича, извращаясь в издевательствах, красуясь друг перед другом и бесконечно соревнуясь между собой за право возглавить стаю...
Слабый всегда мстит более слабому за то, что сам был слабее сильного.
Держись сильного и опасайся слабого.
...В ту ночь, когда брата не стало, он впервые намочил постель.
***
...Ньюир проснулся, рывком сев в постели.
Свет безжалостно бил в окно, заставляя зажмуриться его еще не успевшие привыкнуть к изменению яркости глаза. За окном привычно шумел и гудел город, бездушно переваривая чужие судьбы...
Он потер лицо... Я что, ревел во сне?...
... Воспоминания нахлынули разом:
— Точно!... Брат!...
Он прикрыл глаза, пытаясь вернуть драгоценные мгновения... Но, как ни старался, не мог вспомнить Его лицо. Только призрачный силуэт, появляющийся в лучах света — и те глаза, что отпечатались в его памяти, когда брата увозили от него...