XVIII: А сердце укажет верный путь

И ты, приятель, слушай своё сердце. Пусть оно не всегда советует что-то практичное, пусть кто-то посчитает глупым его решение, но, чёрт побери, тебя твоё сердце не обманет.

Денис Март

Я много раз видела, как люди запивали еду водой или чаем, да и сама так часто делала. Но проезжая на машине мимо одного из уцелевших кафе, я вдруг задумалась, а зачем мы так делали? Можно подумать, что блюдо сухое, поэтому люди и запивали его. Но всегда ли так? У турков существал обычай запивать кофе водой после каждого глотка. Раньше это делали так, чтобы султан не отравился, но я задумалась над другим смыслом: ведь могли запивать водой для того, чтобы вновь и вновь насладиться вкусом этого кофе. Здесь было так же: мы запивали еду, чтобы мы вновь ощущать вкус блюда — как в первый раз заметить все тонкости.

А в жизни не так? Каждому из нас нужен был этот глоток воды, глоток воздуха, глоток чего-то иного — за пределами нашей повседневной жизни. Нам нужно было время, чтобы потом, как в первый раз, ощутить все те эмоции, испытать их в полную силу, наполниться ими до самых краёв — но смотри, не пролей. После долгого расставания с человеком эмоции лили через край — снова те самые чувства, снова это. Почувствовать эти объятия, кудрявые волосы, тепло широкого сильного тела, любимый запах дождя и шоколадного печенья, полную надежды атмосферу — так и наполняли смешанные эмоции, как ватой наполняли вязанную игрушку.

И всё как в первый раз.

Каждому из нас нужен был глоток воздуха, для того, чтобы аромат, который мы испытаем вновь, был ярче, насыщеннее, чётче.

Так и с любовью.

И я испытала это во всей мере, обнимаясь сейчас с самыми дорогими мне людьми — Джозефом и Филис. В этот момент я любила их одинаково сильно — они оба крепко прижимали меня к себе и молчаливо, но с тёплым пониманием давали мне выплакаться. Смерть матери прорвала платину моей стойкости и силы характера: я плакала как в последний раз — надрывно, отчаянно, судорожно, пачкая соплями то одно плечо, то другое, и всё никак не могла остановиться, как бы ни пыталась. Мне вспомнились все счастливые моменты с моей мамой, частички из детства и младшей школы, которые хоть как-то сохранились в моей памяти, первые дни дружбы с Джозефом, а затем — его любовь. Мне даже вспомнился отец, как бы я ни мечтала его забыть, особенно его предательство и всё то, что он со мной сделал.

Картинки из подсознания всплывали перед глазами, как неожиданно налетевшие осенние листья или крупные хлопья снега, что сейчас вновь укрыл весь Колдстрейн. Но его синева в этот день внезапно исчезла: солнце выглянуло из-за вечных белых туч и жёлтыми линиями украсило бетонные стены многоэтажек, радостными лучами осветило бледные, испунанные лица людей, что устало бродили по опустевшим улицам, где как золотыми капельками сверкал снег. Солнце дарило ощущение тепла на душе, уюта и безопасности, но всё это лишь ложь — такая крупная, размером в нашу планету, что умирала из-за этой лжи. От огня страдали не только люди, но и животные, растения, леса. Всё сжигалось, всё.

Но я не думала об этом сейчас: хотелось лишь чувствовать солнце, греющее спину помимо крепких рук Джозефа и длинных пальцев Филис. Хотелось лишь вспоминать прошлое — такое размытое для меня, непонятное, странное, но отдающее остатками тепла, ведь там, в этом прошлом, ещё была жива мама. А мамы бывали разные... Одна слишком сильно заботилась о своём дитя, вторая вообще не обращала внимания на своих детей, третья с трудом всё успевала и еле-еле сводила концы с концами. Мамы разные — они могли чувствовать от любви до ненависти, от презрения до гордости, от счастья до разбитого сердца. Мамы они такие: переживали по пустякам, а иногда и позволяли детям сделать то, что, казалось бы, никогда в жизни они бы не разрешили; могли накричать за ошибку, но уже в следующую минуту просить прощения за грубые слова и целовать в макушку, утирая слёзы с детских щёк; делали всё возможное для своего ребёнка, а иногда и не выполняли своих общений. Мамы — разные, но в то же время одинаковые: все они когда-то были молодыми, совершали глупости, учились в одних и тех же школах, познавали мир с примерной скоростью, влюблялись в красивых мужчин и разбивались о боль. Наше воспитание — их опыт, жизненный цикл, судьба. Они не хотели, чтобы мы совершали их ошибки, но мы упорно делали наоборот, просто потому, что сами набирались опыта.

И моя мама была такой же, потому что любила меня, а я — её.

«А знаешь, из Джозефа выйдет отличный отец!» — когда-то сказанные слова Филис заставили меня задуматься над другим: а какой из меня бышла бы мать? Была бы я доброй к своему ребёнку, имела бы терпение на все его шалости? Стала бы с раннего возраста учить мудрости жизни и философии или же позволила бы вырастить без этого бремени? В какие секции записала бы, как стала бы воспитывать, особенно если будет сын и дочь? А кого бы мне больше хотелось: дочку или сына? И как бы они выглядели, на кого больше были бы похожи: на меня или на... Джозефа?

Сильный прилив смятения — и вот уже отлив из слёз. Чётко, ярко и внезапно — никогда не будет у меня детей. Смерть дышала мне в спину: даже сейчас после зимнего мороза я ощущала высокую температуру своего тела, головную боль и жжение в грудной клетке. Отчаяние желало выпустить пламя на волю, но я сопротивлялась этому почти инстинктивно, потому что привыкла подавлять свои эмоции. Но такая простая мысль о том, что меня ничего не ждало в будущем, что я могла скоро покинуть этот мир, оставив своих дорогих людей на растерзание боли, чуть ли не подкосило меня полностью. Но с другой стороны... зачем нужны дети, если скоро не будет мира? Только для продолжения человеческого рода, который когда-нибудь всё равно рано или поздно погибнет: из-за мусора, из-за природы или из-за самого себя.

Но факт оставался фактом — если Джозефу и Филис суждено будет жить, то уже без меня.

Без меня.

— Твоя мама была хорошим человеком.

Ласково поцеловав меня в макушку, Джозеф крепко прижал меня к себе, прежде чем отстраниться и заглянуть в мои заплаканные зелёные глаза. Пожалуй, он впервые за долгое время видел меня такой... слабой. А так хотелось стать сильнее... специально для Джозефа.

— Как и ты, — тихо прошептала я, вдыхая родной запах: только что высушенная светлая футболка, хвоя, шоколад и кофе. — Прости, что я тогда сказала тебе...

— Не извиняйся, — он со свойственным ему спокойствием и заботой коснулся моей щеки и вытер слезу. — Я никогда не держу на тебя зла. Никогда. Ты не тот человек, на которого стоит обижаться.

— А какой же я тогда человек? —  спросила я, ощущая внутренний покой, что вселял в меня любимый.

Тот кинул взгляд на кухню, где готовила чай Филис, ведь мы находились в её квартире, а затем посмотрел на меня, и мы встретились глазами — точно сама гладь озера омывала зелёную траву.

— Знаешь, ты тот человек, с которым хочется проводить всё время, что у меня есть. За все почти восемнадцать лет ты стала первым человеком, которого я полюбил всем сердцем и с огромной силой. Такой любви у меня не было никогда и ни к кому, даже к семье. Всё в тебе: твой характер, голос, смех, взгляд — абсолютно всё! — кажется мне идеальным. Разве можно настолько сильно полюбить? Как собака своего хозяина — даже после после всего плохого, что он мог ей сделать, она радуется ему, бежит облизывать ему лицо, хочет проводить с ним целые дни. Так и у меня с тобой. Я не могу на тебя злиться и обижаться, потому что каждый раз, когда тебя вижу, внутри меня что-то разгорается, пробуждается безумная радость, — он приложил тёплый палец к моим губам, чтобы я его не прервала, взгляд прошёлся по моему лицу, точно оценивал моё паршивое состояние. Тяжёлый вздох вырвался из мужской груди. — Несколько дней мы не виделись и не общались вовсе, и это заставляло меня чувствовать себя ужасно, хотя только я виноват в том, что мы не виделись. Но я всё равно себя накручивал, потому что никогда не мог выйти из собственного круговорота вины — накручивать себя каждый раз, когда это возможно. Зачем? Не знаю. Из-за ужасных комплексов и ненависти к себе? Возможно. Но... Я очень хочу сделать тебя счастливой, Делора. Каждый раз, когда ты грустишь, я чувствую, что обязан что-то сделать, потому что отчаянно хочу, чтобы ты улыбалась, чтобы ты была счастлива. Я очень люблю тебя, моя печаль.

Он поцеловал меня в губы прежде, чем я опомнилась от его нежных и искренних слов, сказанных от чистого сердца. Моё собственное сердце было наполнено кипятком — так волнение нагревало кровь, так любовь рвалась наружу, так сильно я ощущала себя счастливой. На несколько секунд я забыла о боли, о проблемах, об Элрое — всё растворилось в чужих горячих губах, обкусанных по бокам, в душевных ласковых прикосновениях, в любимых пальцах, что осторожно перебрали мои сегодня вымытые чёрные волосы, пахнущие шишками и цветочным мылом. Я скучала по объятьям Джозефа, скучала по его улыбке, иногда касающейся его розоватых губ, скучала по его спокойному выражению лица и пятнам Витилиго, скучала по его самому доброму взгляду, словно сам ангел смотрел на меня с небес. Я и не знала, как отчаянно нуждалась в нём последние несколько дней: как я могла покинуть его? Как могла его не любить? Как могла сомневаться в своих чувствах к нему?

— Господи, как же сильно я люблю тебя, Джози, — горячо прошептала я, прижимаясь к его груди.

Сокращение имени — знак чего-то важного, искреннего, от самого сердца; знак признания чего-то тайного, личного, связывающего; знак помощи, любви и родства. Почему-то с давних пор все называли его именно полным именем: «Джозеф» подходило для его умного лица и собранного вида больше, чем просто «Джо» или «Джози». Сокращение его имени показывало не только доверие к нему, но и раскрывало его самого: словно ты прижимал к груди маленького, всеми брошенного мальчика, а не сильного молодого человека. Но силён ли он внутри?..

— Я приготовила чай.

Филис появилась в проёме двери с весёлой улыбкой на губах и блеском в фиолетовых глазах, будто она что-то знала, чего не знала я.

— А я — пирог.

Мягко улыбнувшись, Джозеф достал из духовки небольшой красивый пирог с клюквой и малиной, и в животе тут же заурчало от голода — я ничего не завтракала и тем более не обедала. О, как же давно я ничего не ела из приготовленного Джозефом! Я смотрела на то, как он умело нарезал пирог и раскладывал по тарелкам, и украдкой следила за Филис: какие между ними отличия? Почему я вдруг полюбила Филис, тогда как вполне была счастлива с Джозефом? Может, потому, что как раз её не хватало в наших отношениях? Может, нам просто не хватало для идеального пазла ещё один элемент? Потому что сейчас, когда мы вновь собрались втроём, я ощутила себя внезапно полноценной, полностью во всём удовлетворённой, точно стала частью чего-то важного, системного, где без какой-либо частички ничего не будет работать. Но единственная проблема... как относился ко всему этому Джозеф?..

— Кстати, а как ты попал к Филис? — вдруг осенило меня, когда я сделала первый глоток вкусного чёрного чая.

— Через дверь, конечно, — за друга ответила девушка и хихикнула. — Как-то один раз я подарила самой себе футболку из чайных пакетиков.

— Настолько ты любишь чай? — усмехнулась я.

— Я ОБОЖАЮ ЧАЙ, — громко рассмеялась она, чуть ли не сбив со стола кусок пирога, который вовремя спас Джозеф. — Стресс? Чай с лимоном. Тошнит? Зелёный чай. Бессонница? Ромашковый чай.

— Общался с придурками? Вискарь, — широко улыбнулась я, сдерживая смех, на что Филис играючи округлила глаза.

— Это ты нас назвала придурками?!

— Ричи и Ченс — те ещё придурки, — беззаботно пожала я плечами, вспоминая их вчерашнюю утреннюю перепалку.

— Я... просто не нашёл тебя и подумал, что ты у Филис, — вернул нас к теме разговора Джозеф и внимательно посмотрел на меня, а затем перевёл взгляд на подругу. — Вы ведь сильно сдружились в последнее время.

— Как и вы, — заметила я, подмигнув и ощутив, как настроение начинало подниматься.

Они посмотрели друг на друга и чему-то улыбнулись: я вновь ощутила то странное чувство, словно они что-то знали. Скрывали.

— Неделю назад ты оставила нас двоих, когда ушла на бои, — добродушно напомнил Джозеф, почти на бессознательном уровне вытирая с уголка моего рта прилипшую начинку. — Получилось так, что мы разговорились и, как видишь, немного сблизились.

— И это хорошо, — искренне сказала я, перехватив его руку и поцеловав её ладонь.

— Надень женское платье.

Мы оба удивлённо посмотрели на Филис, которая, поджав ноги под себя, рисовала на тарелке смайлик из начинки сочного кусочка пирога, а затем перевела на нас непонимающий взгляд.

— Что? — не менее недоумённо глядела на неё я.

— А что не так? Весело же будет! — как сумасшедшая захлопала она в ладоши.

— Что именно весело будет?

Девушка ударила себя по лбу.

— Мне показалось, что я сказала вам, что мы играем в игру «правда или действие», поэтому сказала Джозефу надеть платье, потому что он-то всегда выбирает действие!

Мы с ним переглянулись.

— А у тебя есть платье? — не стал сопротивляться этой затее Джозеф и слабо улыбнулся в предвкушении веселья.

Как ужаленная, Филис резко вскочила, чуть ли не пролив свой любимый чай, и всего на несколько секунд отлучилась в другую комнату, чтобы радостно принести ярко-розовое платье с блёстками.

— Давай, жги!

Она шутливо торопила Джозефа, когда тот снимал свою бледно-жёлтую футболку, прыгала вокруг него, когда он со знанием дела надевал на себя платье. Несколько минут — и кухня наполнилась смехом, даже Джозеф смеялся, несмотря на всё его бесконечное спокойствие. Всё забыто, всё прощено, всё решено — не хотелось думать, не хотелось ничего спрашивать, что могло причинить боль, не хотелось вспомнить о проблемах и о смерти матери, не хотелось смотреть в окно, где пожары забирали жизни слишком многих людей. Отвлечься, срочно отвлечься — вот чего мы втроём так отчаянно желали.

Рассеянные сквозь шторы, ещё помнившие утро лучи падали на вьющиеся волосы, тепло разливалось в груди, когда взгляды падали на меня, а на моём бледном лице расцветала счастливая улыбка от смеха любимых людей. И в этот момент приходило осознание, насколько сильно мне повезло. Когда одна увлечённо что-то рассказывала, а в её ярких глазах сверкали солнечные зайчики, тогда как другой, несмотря на суету этого тлеющего мира, оставался в спокойствии и сохранял свою доброту. Филис и Джозеф — те самые прекраснейшие цветки среди опавшей листвы. Самые живые люди, которые я встречала.

И я была уверена, что они прекрасно об этом знали.

— Моя очередь, — Джозеф наконец-то сел обратно за стол и перевёл взгляд на меня. — Правда или действие?

— Правда.

Он вдруг заговорщески ухмыльнулся.

— Если бы тебе пришлось выбирать между Филис и всеми деньгами, что есть в моем кошельке, что бы ты выбрала?

— Зависит от того, о какой сумме мы говорим, — усмехнулась я в ответ.

— Делора! — возмущённо воскликнула подруга.

— Шестьдесят центов, — спокойно ответил парень, поправляя лямку своего платья.

— Я возьму деньги.

— Делора!!!

Филис облила меня чаем из маленькой ложечки и рассмеялась, когда я пыталась вытереть с лица сладкую жидкость. Разумеется, я была ни капли обижена — хотелось смеяться, когда меня приводил в порядок Джозеф, и по-детски топать ножками от счастья. Так давно мне не было весело...

— Моя очередь, — я с весёлой местью глядела на Филис. — Правда или действие?

— Правда! — смело заверила она меня, хотя я ожидала от неё другого ответа.

— Хорошо, — улыбнулась я. — Кого из принцесс ты выберешь?

— Ариэль, она такая же странная и мечтательная, как и я, — бешено закивала головой подруга, отчего её русые кудри растрепались ещё больше.

— А я думала меня...

— Но ты же королева, — подмигнула она, и я тут же залилась краской. — Действие?

— Давай правду, — стараясь не следить за моим смущением, ответил Джозеф после того, как покосился на своё розовое платье.

— Тонут две девушки. Одна любит тебя, другую любишь ты. Кого спасёшь? 

На несколько секунд в комнате повисла тишина. Вдруг стало не так весело, точно кто-то чужой медленно подкрадывался к нам, кто-то опасный, тёмный. А точнее не к нам, а к Джозефу — он на мгновение переменился в лице, поник, выглядел испуганным и смотрел то на меня, то на Филис, точно пытался что-то сказать, но не мог.

— Обеих. Каждая душа должна жить, — наконец глухо сказал парень и тяжело посмотрел на меня, и в этот момент мне отчаянно захотелось узнать, что творилось в его голове. — Правда или действие?

— Правда.

— Ты когда-нибудь думала о будущем? — задал он вопрос с тоской в тёмно-голубых глазах.

— Конечно, думала, — тихо проронила я, вспомив, как ещё пару часов назад думала о семье...

— И я в нём?

— Милый... ты и есть оно.

Я сжала его пальцы, несмотря на то, что мои были испачканы в клюкве, и с самой искренней теплотой, на которую была способна, посмотрела в его лицо. Бледные пятна под правым глазом, густые вихри волос, точно упавшая мокрая кора старого дерева, чёткие границы скул, носа и подбородка, большие губы, деревянный крестик на широкой груди — невероятно красивый, невероятно добрый, невероятно хороший человек. Невероятный.

— Правда, — напомнила о себе Филис, когда молчание слишком долго затянулось.

— Каково это — влюбляться не в того человека?

Не знаю, почему я задала этот вопрос. Что-то внутри давно не давало покоя и сейчас вырвалось на волю — не в тот момент, но в то же время как нельзя лучше. Чай остывал, пирог постепенно терял свою теплоту, солнце медленно закрывалось за тучами — всё говорило о том, что пик веселья исчез, и пришло время поговорить о личном, но таком больном. На кухне сразу же стало как-то тускло, ворона стряхнула с ветки снег, что так одиноко снежинками падал на землю, чайник недовольно пускал стройные струи пара, по телу пробежала дрожь, одни пальцы рук сжались в кулаки, а в чужом горле встал ком.

— Для меня влюблённость — это подлое чувство, — отстранённым голосом заговорила Филис, смотря куда-то мимо нас и прижимая к своим поджатым коленкам кружку зелёного чая. — С одной стороны, любить — это прекрасно, но только в том случае, если это взаимно, что уже вторая сторона медали. А когда это не взаимно — это ужасная боль внутри тебя, вечные терзания и слёзы по ночам, постоянное перечитывание переписки с тем самым человеком и просмотр его фотографий. Для меня влюбляться — это страх и риск быть непонятой, оставленной одной. Когда сначала общаешься с человеком и вроде уверена, что ты ему интересна и даже вроде нравишься. Он каждое утро пишет тебе «доброе утро», желает хорошего дня и даже целует при встрече. А потом в один момент этот человек вдруг меняется: относится к тебе с раздражением и грубостью, отвечает на твои сообщения «на отвали». И ты не понимаешь, что ты сделала не так. Ты терзаешь себя, мучаешь вопросами, страдаешь сомнениями и воспоминаниями, считаешь, что это ты какая-то неправильная, думаешь, что ты назойливая и просто надоедливая. Хотя дело не в тебе — дело в том человеке. Он просто врал, показывал свою красивую, разноцветную обложку, а не чёрную явь. И тогда встаёт вопрос: зачем? Зачем было с самого начала строить образ заинтересованной девочки, которая хотела встреч и совместного времяпровождения? Зачем? Я не понимаю...

Девочки.

Это слово почему-то иглой впилась в сердце. Обо мне говорила Филис или не обо мне? С одной стороны, я понимала, что нет, потому только совсем недавно мы вообще впервые с ней поцеловались, но с другой стороны, отчего-то возникало ощущение, что я тоже виновата... Но меня поражало то, с какой лёгкостью подруга говорила о своей ориентации, с какой лёгкостью могла жить дальше после всего, что с ней произошло в детстве, чьим ребёнком она на самом деле оказалась. Причудливое поведение, мудрецы в голове, безумные идеи и необычный вкус в стиле одежды — всё это лишь странное сумасшествие, которое оказалось платой за свободу от настоящего отца. Филис не любила мужчин за то, что они с ней сделали, но женщины так же причиняли ей боль — если судить по только что сказанной правде. А ведь я тоже не обращала внимания на неё ещё соседей недавно, пару недель назад, и, возможно, тоже причиняла ей боль, сама не ведая об этом.

В рёбрах ковырялись черви, в сердце запозали змеи, мысли отравляли кислотой — так паршиво стало на душе. Я вдруг чётко и ясно возненавидела себя: за свои поступки, за свою недальновидность, за свои ошибки и мысли. Как теперь быть? Я приехала сюда, чтобы всё решить, и на мгновение мне показалось, что справилась со своей целью, но сейчас я чувствовала себя ещё больше запутанной в своих чувствах, мыслях, выборах. Так много всего, а время гнало в шею, не щадило спину ударами ремня, грызло совесть, насыщалось моими слезами. А я всё надеялась на его милость...

Сдохни же наконец, печальная ты грусть, сдохни.

— Эй, всё хорошо, — Джозеф вдруг встал, нежно обняв Филис, как недавно обнимал меня, начал гладить по её кудрявым длинным волосам, хотя она не плакала, лишь потерянно смотрела перед собой. — Помнишь, что ты мне говорила, когда мне тоже было так плохо плохо грустно? Помнишь? «Какого это — снова склеивать себя по кусочкам? Скажи, какой это раз? Первый, второй, пятый? А ведь с каждым разом становится всё сложнее, с каждым разом частички всё уменьшаются и уменьшаются. Скоро ты начнёшь понимать, что сам можешь не справиться с этой задачей; скоро ты поймёшь, что не все люди достойны твоего внимания, и ты станешь тем, кем не хотел бы стать, но у тебя просто нет выбора, — станешь чёрствым эгоистом, скрывающим всё в себе и больше никому не раскрывающий свои объятия. Ты просто устал, и это нормально — все устают. Но ты устал чувствовать всё это, раз за разом собирать себя по кусочкам, раз за разом подбирать всё то, что разбил другой человек и ушёл. Ушёл, не проронив ни слова, просто оставил тебя со всем, что в тебе есть: с болью, ч горькими словами и с желанием умереть. Однако когда-то ты преодолеешь себя, выкинешь весь тот бесполезный мусор, что причиняет тебе боль и ограничивает тебя. Тогда ты не будешь больше размениваться на пустых людей, не захочешь верить, как раньше, а люди перестанут тянуться к тебе, как прежде. Тогда ты будешь жить просто для себя, всё делать для себя, все вещи, поступки — всё это лишь для себя. Делай, что хочешь, плюй на косые взгляды со стороны, забей на мнение этих мелких, погрязших в стандартах, ярлыках и навязанных ценностей людей — они не стоят твоего внимания, твоей доброты и любви. И станешь ты тем, кем хочешь быть, только тогда, когда поймешь, что счастье всегда было лишь в тебе. И только после этого появится тот, кто сможет понять тебя и разделить это счастье с тобой».

Я с тихим удивлением и с трогательностью смотрела на них, не в силах поверить во всю безграничную любовь, заботу и понимание между ними. Я смотрела на них, как на что-то удивительно наивное, милое и доброе — точно только что родившееся неизвестное существо, пленяющее своей красотой. С ещё большим удивлением я заметила, как поразительно хорошо они подходили друг другу, будто Джозеф не был знаком с Филис всего неделю, а знали они друг друга вот уже несколько лет — как новая книга с очень древним текстом. Меня не покидало ощущение, что так оно и было, однако меня не это не расстроило — ведь я никогда не умела утешать людей так, как делали это два моих самых дорогих человека. И как это делали они друг для друга.

Они дарили мне улыбку даже тогда, когда им хотелось умереть.