XI: А от души осталась только гниль

Я хочу, чтобы человек молчал, когда он перестает чувствовать.

Андре Бретон

Пустота.

Кто-нибудь вообще когда-нибудь задумывался, что по-настоящему означала «пустота» внутри человека? Может, это означало, что он разучился чувствовать? Перестал улыбаться и не хотел больше просыпаться?

Нет.

«Пустота» — это когда тебе хотелось иметь хоть что-нибудь радостное, интересное, привлекательное, хоть что-то, что было до того, пока ты стал таким.

Это совершенно безумное чувство, когда в тебе вопила буря эмоций, тебе хотелось кричать обо всём, что ты чувствовал, но ты не мог. Ты не мог этого сделать, потому что эмоции опустошили тебя. Тебя морально сожгло то, что тебе раньше было так дорого. И винил ты во всём себя. Ты боялся выходить на улицу, чтобы не встретить знакомые лица, которые обязательно захотели бы спросить, как ты. А ты не сможешь сказать и слово, потому что не можешь.

Моральное опустошение — это одно из самых сильных чувств. Одно из самых мёртвых.

Ты сидел днями в комнате, читал грустные книги, коротал время за сочинением очередных постов в Instagram. Даже твои любимые вкусности перестали приносить тебе радость, потому что прошло то время, когда ты мог есть их и получить удовольствие.

Никакие слова не помогут человеку перебороть это. Он сам должен постараться оставить сожжённый пепел себя в прошлом, и взять новую спичку, которая будет гореть долго, и крепко держать её в руках, и не дать погаснуть и рассыпаться.

Я помнила это чувство пустоты, ведь когда-то однажды уже с этим сталкивалась. Но сейчас... это была другая пустота. Пугающая. Неизвестная. Странная.

И самое главное — живая.

Да, именно живая. Она повелевала мной, как гипнотизёр управлял своей марионеткой, в которого превратился очередной жалкий человек. Она сквозила во мне, как корабли по океану, плыла от конечности до конечности, пиратами захватывая то одну часть души, то другую, видела моими глазами, дышала моим носом, слышала моим ушами, говорила моим ртом — как злой дух, вселившийся в мореплавателей, или сирены, затмевающие разум бедных мужчин своим пением. Я не чувствовала себя, но в то же время ощущала себя как никогда реальной.

Странно. Всё странно — от шевеления пальцев до восприятия мира.

А внутри — мертво сердце.

Мертвы чувства.

Мертва я.

— Делора!

Чисто рефлекторно я обернулась на знакомый голос. Ко мне шёл Джозеф, одетый в длинное тёмно-бежевое пальто, чёрный шарф и такого же цвета шапку. Снег хрустел под его быстрыми шагами, каштановые волны покрылись крупинками снега, как и вся его одежда, лицо озаряла улыбка, в голубых глазах, которые, казалось, наконец-то избавились от неведомой мне его печали, плескалась радость. Он выглядел совершенно здоровым, бодрым и весёлым, словно никуда и не пропадал на два дня, а я не искала его звонками и социальными сетями.

Но я не обижалась на него за это. Зачем, когда мне теперь уже абсолютно всё равно на это?

Я ничего не ответила, но дала себя поцеловать в макушку, когда Джозеф подошёл ко мне. От него пахло старыми книгами, точно он только что вернулся из библиотеки, нагретой бетонной стеной и почему-то дождём, хотя их не было вот уже как два месяца. Зима слишком прочно заняла трон в Колдстрейне, как засела сейчас во мне полное отчуждение ко всему: ни запах парня, ни его солнечный вид, ни само его присутствие — ничего, что смогло бы хоть что-то всколыхнуть во мне, сдвинуть с места, уронить камень в болото моей души. Абсолютный ноль. Абсолютное равнодушие.

Абсолютная пустота.

— Как прошёл доклад? Хоть кто-нибудь заинтересовался нашим эссентизмом?

— Да так, ничего интересного, — я повела плечами и отвернулась, чтобы Джозеф не смог заглянуть мне в лицо. И особенно в глаза.

— Ну, хоть кому-нибудь понравилось? — не терял надежду он.

— Не знаю, — коротко ответила я.

— А Филис? — не переставал спрашивать он.

Наверное, будь я более чувствительной, то сейчас бы ощутила лёгкое раздражение, но ничего не произошло. В меня словно запихали вату, впитав в неё все эмоции, а затем вынули, даже не оставив ни одного волокна, ни одной капельки чувств.

Н-и-ч-е-г-о.

— Ей понравилось, — сухо сказала я.

— Что-то случилось?

Джозеф взял моё лицо в свои тёплые ладони, но я, поморщившись, тут же резко вырвалась из его рук.

Непривычно. Неприятно. Странно. Больно.

Но не мне. Не мне.

А Джозефу.

В его глазах — тревога. В его сердце — метель. В его душе — трещины. Но он не спешил разбиваться, не хотел, сопротивлялся, боролся. И пытался быть сильным.

— Я просто устала.

И да, и нет.

Я не знала, не могла понять своё состояние в таком бесцветном ощущении. Не хватало красок, не хватало чувств, не хватало самой себя. Я смотрела на оставленные метелью большие сугробы, на покрытые снежными шапками и пальто деревья, на затянутое бесконечно длинными облаками небо, где скрывалось от нас солнце, не желая показывать свой беспечный лик вечно уставшим ошмёткам плоти и крови. В один какой-то миг я увидела, что птицы, пролетевшие над нашими головами, были вовсе не птицами, а крылатыми чудовищами: демоны, рассекавшие холодный воздух клыками пастей и прожигающими меня светящимися алыми глазами. Моргнув, я вновь посмотрела на стаю, но в этот раз ничего странного не увидела. Показалось? На секунду я даже подумала, что почувствовала облегчение. Но это лишь слабый ветерок...

Ведь во мне теперь не было ни единой эмоции.

— Да, в последнее время всё стало каким-то загруженным, тяжёлым, — согласился Джозеф, почесав тот глаз, под которым было несколько небольших пятен Витилиго. — Сейчас очень многие быстро устают, все что-то вечно делают, куда-то идут, а эти последние новости, что с каждым днём становятся всё хуже и хуже, лишь угнетают нас ещё сильнее. Я вот пытаюсь что-то успеть, пытаюсь быть везде весёлым и бодрым, но это так выматывает... Поэтому я тебя понимаю, любимая.

Такое родное слово в конце и, казалось бы, должно было согреть меня. Но нет. Теперь я — кусок льда с застывшими в нём помоями и червями. Гниль моей души окатило ледяной водой, но тщетно — не смыть ничего с неё, не сделать гладкой. Лишь обнажить чистый разум и белые кости собственных монстров. Теперь они на свободе — железные цепи разрезаны, ошейники сняты, заключение спало, осев на дряную землю первыми каплями крови.

Бегите, мои псы по несчастью, бегите. И возвращайтесь с добычей.

— Поэтому тебя не было эти два дня?

Джозеф вздрогнул то ли от неожиданного вопроса, то ли от моего пустого голоса. Но мне было совершенно без разницы.

— Я... плохо себя чувствовал.

Ложь.

Я всегда понимала, когда парень лгал, потому что он совершенно не умел этого делать. Быть честным, добродушным, решительным — всегда пожалуйста, но когда дело касалось чего-то порочного, как ложь, он редко когда с этим умело справлялся. Вот так и сейчас: он соврал мне и прекрасно понимал, что я распознала это, но ничего не стала с этим делать. Да, ещё утром я была готова выяснить, где же пропадал Джозеф, не случилось ли с ним что, но сейчас мне абсолютно плевать на это. И я осознавала, что это плохо. Отлично это знала, как свои пять пальцев. Но ничего не чувствовала по отношению к этому.

Только полное равнодушие.

— Хорошо.

Джозеф явно был удивлён такой спокойной реакцией с моей стороны, но пытался это скрыть, и решил наконец-то приступить к тому, для чего он ко мне вообще подходил.

— Слушай, Делора, ты не могла бы довести Хэмфри до дома, потому что сейчас очень опасно в городе, тем более ты уже сама в этом убедилась. А мне надо помочь маме на работе и Олин снова довести до поликлиники. Поможешь?

— Нет.

Ни секунды размышления, ни капли чувств — я выдала то, что считала нужным, а не то, как нужно было поступать по совести или из-за любви.

— Что? — ещё больше изумился парень, застыв передо мной.

— Мне надоело это, Джозеф, — совершенно безэмоционально начала я. — Надоело. Ты чуть ли не каждый день просишь меня с чем-нибудь тебе помочь, позаботиться о кому-нибудь, проводить Хэмфри или Олин до дома, помочь им с уроками, украсить квартиру, подготовить подарки, сделать за тебя доклады, когда ты сам не успеваешь. И многое другое. Очень многое. Порой мне кажется, что ты забываешь, что у меня тоже есть своя жизнь, свои проблемы, свои уроки. Что моя жизнь не вертится только вокург твоей, а я сама не обязана исполнять все твои просьбы и желания. Я жертвую ради тебя очень многим, Джозеф. Той же самой учёбой, те же самыми своими деньгами или личным временем. И дело даже не в том, что ты довольно мало что делаешь для меня, мне это не нужно. Я понимаю, у тебя много дел, работа, дети, но я устала. Хэмф и Олин мне теперь чуть ли не как родные брат и сестра, а я для них почти что стала тётей или постоянной домохозякой. А я не нанялась на тебя работать. Да, я выполняю все твои просьбы и совершенно ничего не прошу взамен, выполняю по чистой совести и любви, но с меня хватит.

— П-почему? — совсем растерялся Джозеф, так много чувствуя в этот момент в отличие от меня.

И я об этом совершенно не жалела.

— После того, как нас с Хэмфри чуть ли не убили, я не хочу брать на себя ответственность за твоих детей. А если сейчас кто-нибудь ещё захочет нас убить? А если это реально произойдёт? Я не хочу однажды прийти к тебе и сказать, что Хэмфри больше нет, — мой голос даже не дрогнул, а внутри было всё так же пусто. Но глаза парня наполнились болью. — Я не хочу быть виной его смерти, не хочу быть к этому причастна. Да, он мне дорог, но он твой брат, а не мой. Ты хоть в курсе, почему Хэмф игнорирует Олин? Или ты так же этим не интересуешься, как и когда-то парнем Олин? Ты в курсе, что Хэмф доверяет мне больше, чем тебе? И рассказывает мне куда больше, чем тебе? А знаешь, почему так происходит? Потому что ты только делаешь вид, что такой заботливый и добрый, хочешь казаться светлым человеком, эдаким идеальным принцем, но ты не заметил, как твоя актёрская игра вышла из-под контроля и теперь ты не замечаешь важные детали. Я пытаюсь верить, что ты хороший человек, Джозеф, но порой я в этом сомневаюсь.

— «Нельзя увидеть белое, когда смотришь на чёрное. Нельзя верить в одно, когда видишь другое», — тихо сказал он чью-то цитату, смотря себе под ноги.

— Значит, я права? — не совсем вопрос и не совсем утверждение.

Его опечаленный взгляд наконец-то встретился с моим.

— Равнодушие делает нас честными, потому что в таком состоянии нам совершенно плевать на то, что мы можем причинить кому-то боль.

Джозеф всё понял насчёт «сыворотки», а я и вправду оказалась внезапно честной: сказала всё то, что накопилось за долгие годы, сказала бездушно, безжалостно, как факт. Правда лишилась своего защитного кокона из живых цветов эмоций, обнажив вид на гнилую землю с мёртвыми червями. Разум ничем не затуманен, кровь окрасилась в серый, глаза — чёрные дыры, лишённые абсолютно всего. Я смотрела на снежный мир так же холодно и безучастно, как и он на меня. Я смотрела и не чувствовала.

Ничего не чувствовала.

Я могла лишь представить, что где-то о стенку моего льда бились эмоции, яркие и живые, но если они и были, то оказались заточены глубоко-глубоко во тьме, куда никогда не приходил свет и откуда никто не возвращался прежним. Но кокон не выпускал никого, не жалел своей темноты, насильно заставлял гнить цветы: эмоции жались друг к другу, становясь всё меньше и меньше под натиском мрака и воплей голодных ртов — равнодушие хотело насытиться до отвала.

Но где-то там — прежняя я.

Где-то там — важная часть меня.

Где-то там — моё человеческое лицо.

Но настоящее ли? Или человек становился полностью чистым от лжи только в таком апатичном состоянии? Как знать. И знал ли вообще кто-нибудь...

— Да, ты прав, — голос как взмах топора. Миг — и отрубил не дерево, а голову.

Джозеф вдруг взял мои руки в свои и развернул ладонями в белое небо, с которого изредка падали остатки снежинок. Его голос был такой же спокойный, как и весь образ, словно он с чем-то смирился, возможно, отпустив то, что ему было очень дорого.

— Знаешь, я понимаю, что не ты виновата в том, что тебе вкололи «сыворотку равнодушия», потому что я слышал, как ты вновь сцепилась с Торией, и, возможно, тебе в таком бесцветном состоянии будет бесполезно говорить то, что я хочу сейчас сказать, но... я знаю, что просил тебя слишком много сделать для меня. Что всё то, что ты сделала для меня, никогда не сравниться с тем, что я сделал для тебя, как бы сильно тебя ни любил. Но ты всегда соглашалась мне помочь, всегда. Уверен, ты бы и сейчас согласилась, но ты мне сказала правду, лишённую защитной оболочки чувств. И я согласен с этой правдой, потому что равнодушие показало твои истинные мысли. Но знаешь, почему человек может помогать человеку, даже когда самому трудно? Благодаря любви. Всё дело в ней. Она помогает совершать добрые поступки, держаться на плаву, помогать людям. Но ты сейчас её лишилась, как и всех остальных эмоций, выплюнула на меня слова, которые, наверное, уже давно накопились в твоей душе... И да, ты тоже права, Делора. Я тоже не всегда верю, что я хороший человек. И я единственный, кто больше всех сомневается в своей же доброте. А всё потому, что я такой же эгоист, как и каждый из нас на этой проклятой планете. Эгоист, слишком сильно боящийся остаться один. «Одиноко одинокий одиночка»¹.

Он невесело усмехнулся, отпустил мои руки и, медленно развернувшись, с задумчиво-грустным выражением лица двинулся куда-то по своим делам. Его слегка качающийся из-за походки силуэт долго стоял перед глазами, ведь я прекрасно понимала, что мне надо было остановить его, сказать, что он не один, что я всегда буду рядом с ним, что любила его больше всего на свете. Но мне не хватало чувств этого сделать. Я знала, но не могла. Разум — не эмоции. Разум — это машина, где всё чётко находилось на своих местах, играло свою роль и приводило тело в действие. А эмоции... лишь побочный эффект, порой слишком сильно мешающий машине работать. Нет чувств — нет поломок. Нет проблем.

Тогда почему же их становилось ещё больше?

— Сегодня будет всё коротко, — пустым голосом сказала я, впервые полностью смотря только в экран телефона, с которого я вновь подключилась к эфиру в Instagram. — Я видела, вы мне писали много сообщений, но у меня пока нет времени ответить на них, поэтому прошу подождать. Пришла всего лишь сказать, что в последнее время я ещё больше теряюсь. Постоянно нахожусь где-то у себя в фантазиях, всё время размышляю, пытаюсь найти ответы для эссентизма. И почти не живу реальностью. Я всё никак не могу её осознать. И сейчас, идя мимо всех этих домов, я совершенно не ощущаю её. Такое впечатление, словно мой разум живёт отдельно от тела, которое в свою очередь реально живёт своей жизнью и даже, возможно, со своим каким-то отдельным разумом. Безумно, не так ли? А сама я будто в отключке, если так можно назвать мои вечные размышления о бытие. И это странно. Иногда мне так хочется вернуться в своё тело, стать реальной, быть самой собой, но потом я понимаю, что зачем мне это? Надо ли это мне или миру? Для чего?..

Впервые я не стала отвечать Мэйту. Впервые я просто выключила телефон и побрела, куда глаза глядели. Впервые мне ничего не хотелось, меня ничего не впечатляло, я не ощущала ни холода, ни тепла.

Вообще ничего.

Я — пустой сосуд, брошенный в пыльном углу заброшенной лаборатории. Неудачный эксперимент, разбитая пробирка, пятно на штанах — меня выкинули, как салфетку, в которую слишком долго сморкались. Но я высохла. Слишком быстро, слишком безболезненно, почти незаметно. Но мной уже нельзя пользоваться — неприятно. Вот каким становился человек после того, как лишился чувств, — неприятным. Таких не хотели слушать, не хотели видеть, не хотели с ними разговаривать. Жестокая правда и острая боль — вот что люди больше всего боялись узнать от таких, как я.

И я бы тоже боялась, не будь мне так всё равно.

Силуэты.

Множество силуэтов.

Они скользили по некрепкому льду, покрывшему берег залива, летали вместе с чайками на фоне посеревшего неба, сидели на чёрных мокрых камнях, появлялись то вблизи меня, то далеко, почти растворяясь между домами и зимним лесом. Целый вальс из неизвестных мне духов: они кружились, парили, сопротивлялись ветру, появлялись передо мной с открытым, будто в крике, ртом и вновь исчезали, чтобы появиться где-то в новом месте. Так красиво, но так странно... разве нормальный человек мог видеть призраков? Но меня это не волновало.

Какая разница, в какой момент сходить с ума?

Вновь этот голос. Такой знакомый, такой едкий, сильный, с растянутыми гласными, словно подвипивший. И самое главное — вокург никого. Я одна на берегу. Для проверки я даже огляделась — никого рядом. Если не считать странных силуэтов...

А давай позовём их?

— Эй! — с полным равнодушием крикнула я, совершенно ничему не удивляясь и уж тем более своему поступку. Я понимала, что это ненормально, но мне было плевать. — Эй, вы! Кто вы? Зачем вы здесь? Что делаете?

Мне не хотелось узнавать ответы на свои вопросы. Я задала их просто так. И, видимо, призраки это поняли, раз решили мне не отвечать. Да и какая разница? Они всё равно не существовали. Просто обман зрения или я сошла с ума...

Второй вариант мне нравится больше. Давай выйдем на лёд? Проверим его прочность, вдруг пригодится.

Тело само двинулось, а я не стала сопротивляться. Сколько зима ни длилась, сколько снега ни навалило, каких холодов бы ни было, а лёд был всё равно непрочный, и я в этом лично убедилась, когда вышла на него.

Треск. Треск. Треск.

Лёд — как душа. Трещал, желая выпустить на волю всю свою бурю, скрипел, мечтая стать молодым, недовольно ворчал под моими шагами. А мне абсолютно всё равно. Я понимала, что достигла пика своего равнодушия, «сыворотка» обрела всю свою мощь: меня даже не пугало, что я могла сейчас умереть, а моё тело никто и никогда и не найдёт — просто унесёт океан.

Отличная смерть, мне нравится.

А мне без разницы.

Настолько без разницы, что я шла мимо всех этих призраков к самому краю, где волны омывали корку льда. Настолько без разницы, что я не ощущала ни реальности, ни своего тела, ни тем более саму себя. Настолько без разницы, что я угасала с каждой секундой всё больше, а бороться за жизнь не видела никакого смысла. Его просто не было. Не было его, вот и всё. Не было.

Н-е-с-у-щ-е-с-т-в-о-в-а-л-о.

Как и меня — ледяная вода мгновенно убила меня своей темнотой.

____________
¹ Слова, сказанные ленивцем Сидом из мультфильма «Ледниковый период».