Глава 2. Мое маленькое болотце

Мне не больше пяти лет. Я бегу по полю, спотыкаюсь, падаю, поднимаюсь, бегу, опять падаю, опять поднимаюсь. Я должна найти брата. Бабушка сказала ему передать, чтобы вернулся ей помочь. Но я не только поэтому бегу. Я бегу, потому что всегда хочу быть рядом с ним. Со своим старшим братом.

- Ринат! Ринат!

Его не видно, но я точно знаю, он где-то здесь. Вот за этим холмом или за тем. Я точно знаю, я чувствую, что он где-то здесь. Я всегда чувствую его. Я вновь падаю, вновь поднимаюсь и бегу. Ощущаю, как что-то хлюпает в босоножках. Подошва стала скользкая и совсем мокрая. Я во что-то вступила? Смотрю вниз и с удивлением и ужасом вижу, что мои ноги залиты кровью. Полностью залиты алой кровью. Я слышу хихиканье совсем рядом. Поднимаю глаза. Метрах в пяти от меня из-за большого камня высунулись две хохочущие головы. Ринат со своим другом. Им по тринадцать лет. Ринат видит, что его младшая сестра в крови. Он тычет в меня пальцем и смеется.

Что-то обрывается внутри меня. Он разбивает мою любовь. Я долго сражалась, так долго. Но я должна прекратить это. Я должна перестать любить его, перестать бегать за ним. Он никогда не полюбит меня в ответ. Он не умеет любить. Я беспомощна, я не могу заслужить его любовь, что бы ни делала, как бы не старалась. Ни любовь, ни жалость, ни дружбу. Я реву, возвращаюсь к бабушке, захожу во двор. Бабушка сплескивает руками, засовывает меня в огромный тазик с теплой водой, моет ноги. Приговаривает:

- Вот он, паразит, только вернется! Вот он у меня получит!

И я впервые в жизни не боюсь за него. Не жалею его. Не боюсь, что его накажут. Впервые в жизни я думаю: «Вот и накажи его! Накажи его! Пусть получит!».

Я знаю, что бабушка не станет наказывать его так жестоко, как папа. Бабушка очень любит нас обоих и разве что покричит на него или хворостиной замахнется. Наверное, я потому и ябедничаю. В душе знаю, что, если бы тут был папа, я бы ничего не сказала.

Вообще мне очень плохо у бабушки. Каждое лето нас с Ринатом привозят сюда родители. Каждое лето мой брат не может дождаться каникул, он обожает эти поездки к бабушке, а я раскисаю, психую, ненавижу, прошу, умоляю не отвозить меня в деревню. Мне плохо здесь, очень-очень плохо и я не могу объяснить почему. Мне намного легче сидеть одной со своими игрушками в квартире на девятом этаже в городе и дышать грязными выхлопами заводов, чем бродить по этим чистым полям. Мне плохо без мамы и папы. Ринат гуляет с утра до темноты с друзьями. А я стою недалеко от трассы и жду машину родителей. Так проходят дни, недели, месяцы. Я дождусь, они приедут за мной. И больше я сюда не вернусь.

Но следующим летом мне говорят: «Мы только все вместе отвезем Рината и вернемся с тобой в город». Я соглашаюсь, мы приезжаем в деревню. Ночью я засыпаю, крепко сжимая мамин палец. Она не обманет, она заберет меня домой. Но утром я просыпаюсь и мамы нет. Она уехала с отцом. Я опять в деревне одна и надолго. Слезы обиды и боли заливают лицо, и я бегу к трассе. Я буду стоять тут до вечера и ждать ее. Я ненавижу эту деревню, это поле, этот ставок, этих коров и гусей. Я здесь совершенно одна. И ко мне впервые подкрадывается то странное, ужасное чувство. Липкая пустота безнадежности. Мое маленькое персональное болотце наполняется несправедливостью обмана, болью предательства и брошенности, жестокостью родных людей: мамы, папы, брата. Я еще не понимаю всего этого, лишь чувствую зарождение этого. Стыд и вина за поступки родителей, стыд и вина за поступки брата. Стыд и вина за этот мир. И боль. Боль. Боль.

Всякий раз, когда отец избивал Рината, я замирала в ужасе. Он бил его очень сильно. Он закрывался с ним в туалете, а я сидела под дверью, слыша визг и стоны брата, и скулила, просила его пощадить. Ринат ненавидел меня, потому что меня так не били. Меня и не могли бить, я настолько боялась отца, что вела себя идеально. Я с пеленок научилась быть хорошей послушной девочкой, потому что перед глазами у меня был жуткий пример того, что бывает с непослушными детьми. И мне было проще руку себе отрезать, чем сделать что-то «не то» и вызвать гнев папы. Папа хвалил свою «умничку-дочку» и я любила такого папу. Любила быть хорошей и послушной. Лишь несколько раз я видела перекошенное от гнева лицо отца, направленное на меня. Я что-то не то сказала или ошиблась. В такие мгновения меня прошибал ужас и холодный пот, я замирала, словно каменела на месте. Но я не помню, чтобы он бил меня. Скорее, что-то тихо говорил, какие-то угрозы. Однако, в большинстве случаев, он был весел и доволен мной. Делал мне гоголь-моголь, хвалил, ерошил волосы на голове.

А Ринат ненавидел свою «хорошую, идеальную сестричку». Мне кажется, он ненавидел во мне все, само мое существование. Мое появление в жизни его семьи отняло у него внимание мамы и вызывало гнев отца на непослушного, непутевого старшего сына по сравнению с «удачной» дочкой. Я молча терпела издевки и пакости Рината, старалась не жаловаться на него родителям, чтобы брата не наказали. Но у меня не всегда получалось, все же, я была слишком маленькая, и он сам подставлялся, обижая меня. Ведь я начинала реветь, это слышали родители и следовали побои. И он ненавидел меня еще больше. А мне так хотелось нравиться не только родителям, но и ему. О том, чтобы хоть раз в жизни он поиграл со мной или обнял меня, я даже не мечтала. Не могла себе такого представить. Мне просто хотелось, чтобы он хотя бы не трогал меня, не ломал мои игрушки, не крушил мои замки, не издевался надо мной обидными словами.

А еще Ринат постоянно лгал. Он так боялся не угодить и вызвать гнев отца, что пускался рассказывать совершенно невероятные небылицы, порой так неумело, что даже я, малявка, понимала, что он лжет, а уж взрослые и подавно. И папа наказывал его еще сильнее. Мой старший на 8 лет брат мог запросто сделать пакость и свалить все на меня, и тогда уже я, ведомая ужасом, что отец будет бить меня, не молчала, а защищала свою шкуру. Увидев, как бьют лжеца, а также с годами накапливая в себе разочарование от нелюбви брата, я на всю жизнь возненавидела ложь. Она стала мне противна и страшна. Также годам к восьми я заведомо уже не верила больше ни единому слову брата.

Я научилась читать задолго до того, как пошла в школу. В те бесконечно тянущиеся летние дни в деревне, помимо «дежурства» на трассе, я читала. У бабушки в доме был огромный шкаф, заваленный книгами и журналами. И я впервые начала «сбегать» от противного болотца безнадежности в тексты. Книги первыми стали для меня тем, что я позже, гораздо позже назову Якорем, когда начну собирать свои Якоря. Я читала все, что попадалось под руку, потому что только так я могла утихомирить детскую боль брошенного и отвергнутого ребенка – перенаправить внимание, отвлечься. Журналы «Селянка», «Мурзилка», газеты «Комсомольская правда» и «Трудовые будни», медицинская энциклопедия и «Домашний лекарь», женские романы и старые мамины учебники... Шкаф с такой разнообразной «пищей для ума» стал спасением для меня в проклятой деревне.

А в городе было хорошо. Там была мама, была наша небольшая, заполненная солнцем, квартира. В теплое время окна всегда стояли открытыми настежь, и я зависала на подоконнике, перегибалась через карниз и пыталась увидеть ряд окон этажами ниже.

Девятый этаж. Мои ноги не достают до пола, я цепляюсь за карниз и высовываюсь еще дальше, выглядываю, словно стараюсь заглянуть в окно восьмого этажа. Никакого страха перед этой головокружительной высотой, лишь странное любопытство.

- Олеся! – мама хватает меня за болтающиеся в воздухе ноги, рывок, и я оказываюсь внутри квартиры, - Ты с ума сошла! Ты же вывалишься из окна, разобьешься! Сколько раз тебе говорить?!

Много. Много раз. Раскрытые окна девятого этажа манили меня до восьми лет, и меня еще не один раз втаскивали обратно, до тех пор, пока мы не переехали. В новой квартире был всего лишь второй этаж. Это было уже не интересно.

________________________________________________

Быть хорошей и послушной для папы. Бессилие остановить сильного в его гневе. Любимый человек всегда делает больно и это нормально. Стараться понравиться и угодить. Подстраиваться под чужое одобрение. А еще, умение терпеливо ждать. Ждать и верить.

Ждать, когда ко мне вернется тот, кто постоянно предает.

Верить, что полюбит тот, кто не способен любить.

Все это встроилось в мою структуру личности, во все мое естество. Все это еще не раз спасет меня. Оно же меня и погубит. Но не только это. В моем детстве поселилось «болотце».