Глава вторая. История Симона.

Француз подбросил пару поленьев и начал свой рассказ:
- Я родился в Лионе. В семье, где политика была чем-то вроде религии. Не в смысле фанатизма, конечно, а скорее идеологической вовлечённости. Это обсуждали за столом, из-за этого ругались, из-за этого мирились. Мой отец был в главной социалистической партии двадцать лет. Дед - более тридцати, и взгляды его были ещё левее. Я вырос с ощущением, что политические убеждения - это не мнение. Это позвоночник. Без них человек мягкий, бесформенный, его несёт, куда ветер дует.
- Мне было шестнадцать, когда я первый раз пришёл на собрание партии. Не потому, что отец заставил - он как раз не заставлял, он был из тех людей, которые считают, что убеждения должны прийти сами. Я пришёл, потому что хотел. Потому что мне казалось: «Вот оно. Вот люди, которые понимают, как устроен мир и что с ним надо делать». Я сидел на первом ряду и слушал с таким вниманием, какого в школе от меня никто никогда не добивался. И это было как откровение. Или мне так казалось в шестнадцать, что, в общем-то, одно и то же.
Подул свежий ветерок. Огонь освещал лицо Симона снизу - и в этом свете оно казалось старше, с более глубокими тенями под скулами. Я внимательно слушал, делая небольшие глотки чая. Рядом Паскаль сидел неподвижно и взирал на костёр.
- Я изучал философию в Лионском университете, - продолжил Симон. - В Лионе был один профессор, Жерар Маньян, который читал курс по политической философии так, что после его лекций хотелось либо немедленно выйти на баррикады, либо лечь и несколько часов молчать, обдумывая услышанное. Он был невысокого роста, лысый, в неизменном твидовом пиджаке. Говорил Маньян негромко, но так расставлял интонации и так наполнял слова смыслами, что остаться равнодушным у нас шансов не было. Аудитория замолкала и внимала каждому слову. Это был прирождённый оратор.
- Однажды я принёс ему партийный текст - хотел обсудить, получить одобрение умного человека. Он прочитал, отложил и сказал: «Симон, ты замечаешь, что здесь нет ни одного вопроса? Только утверждения. Политическое движение, которое перестало задавать вопросы, - это уже не движение. Это памятник. Причём не из лучшего материала».
- Я тогда с ним не согласился. Я был молодой и думал, что точно знаю, как надо. - Симон иронично улыбнулся. - Хотел бы увидеть его сейчас. Надеюсь, он ещё жив, старина Маньян.
- Если вернусь в Лион, то обязательно подарю месье бутылку хорошего вина.
- Я вступил в партию в восемнадцать. Начал с самого низа - расклеивал листовки, организовывал встречи, ездил на съезды. Мне нравилось ощущение принадлежности - что ты часть чего-то большего, чем ты сам. Что твои действия имеют значение не только для тебя. Это сильное ощущение. Наркотическое, если честно. Я потом думал: «Почему люди вступают в секты, в радикальные движения?» Не потому, что злые или глупые. А потому, что это ощущение причастности - оно одно из самых сильных, что может испытать человек. И оно же вызывает зависимость.
- Первые годы были хорошими. Молодой, энергичный, идейный парень. Вокруг люди, которые думали очень похоже. У нас были свои небольшие победы - митинг, собравший больше людей, чем ожидалось, кандидат, прошедший в муниципальный совет, статья, вызвавшая резонанс. Маленькие вещи, но казавшиеся частью чего-то большого. Это важно - ощущение, что ты кирпичик в стене, которая строится. И это мощная, правильная стена. Я полноценно работал в социалистической партии и в какой-то момент стал главой пресс-службы нашего лионского отделения.
Симон покрутил кружку в руках.
- На восьмом году в партии я познакомился с Клер.
Народ вокруг костра с интересом прореагировал на женское имя - было понятно, что это не просто любовная история, а важная часть общего драматического полотна.
- Мы встретились на региональном съезде в Марселе. Ей было двадцать четыре, мне двадцать шесть. Она только вступила в партию - приехала из Бордо, работала журналисткой в небольшой левой газете. Умная, темпераментная, с отличным чувством юмора и даром красноречия.
- Люди слушали Клер и верили ей. А она чувствовала это и могла часами вести дискуссии до победы.
- Мы с ней поспорили в первый же день. Уже не помню, про что - что-то про тактику на региональных выборах. Оба были правы в разных смыслах. Это лучшее начало для отношений - когда человек с первого раза заставляет тебя думать быстрее. Зажигает твой внутренний интерес.
- Мы стали встречаться через месяц. Потом она переехала в Лион. В партии многие считали нас идеальной парой. В итоге мы прожили вместе десять лет. Десять лет - это не роман, это целая жизнь. Общая квартира, общие друзья, споры до двух ночи про политику и философию и всё на свете. Мы были очень разные в темпераменте - я медленный, она быстрая. Я думаю долго, взвешиваю. Она решала за секунду и почти всегда правильно. Меня это восхищало и иногда раздражало одновременно. Кто-то скажет, что это и есть любовь - когда одно и то же в человеке тебя и притягивает, и бесит.
- Это даааа, мы, латиносы, точно такие! - Педро засмеялся, и все остальные тоже его поддержали.
Только Джейк сохранил нейтральное лицо.
Я же вспомнил своих бывших подруг и понял, что они меня всегда больше бесили.
- Клер верила в партию даже сильнее, чем я. Или - иначе. Я верил в идею, в принципы. Она верила в партию как в инструмент - в то, чем (или кем) она может стать, если правильно работать. Я был идеалистом, она практиком. Мы дополняли друг друга - по крайней мере, я так думал.
- Лет через семь после нашей женитьбы в партии появился Арно Дюпон. Тридцать восемь лет, из Парижа, социалист из большой политики.
- Этот прохиндей был харизматом. Женщины считали его красивым, мужчины - уверенным и чётким. У него был дар - он умел делать так, чтобы каждый человек в аудитории чувствовал, что Арно говорит именно с ним. Лично. Все остальные - фон, а ты - главный собеседник.
- Я видел этот механизм насквозь. К тому времени я достаточно лет провёл в политике, чтобы распознавать харизму как инструмент. Арно был блестящим популистом в классическом смысле - говорил то, что люди хотели слышать, и делал это с такой искренностью, что казалось, он сам в это верит. Может, и верил. Лучшие популисты всегда верят в то, что говорят - по крайней мере, в момент, когда говорят.
- Клер познакомилась с ним на одном из заседаний. Потом они несколько раз пересекались. Я видел, что он ей интересен - она всегда оживлялась в разговорах с умными людьми, это была её природа. Я не ревновал. Доверял ей. Думал: «Мы с ней достаточно крепко стоим вместе, чтобы новый интересный человек нас не пошатнул».
Симон горько усмехнулся.
- Я ошибался.
- Клер стала позже приходить домой. И начала часто говорить про Арно. Поначалу критически, потом нейтрально, потом с той осторожной теплотой, с которой говорят про человека, когда хотят скрыть, что он важен. Эта трансформация заняла несколько лет.
- Я спросил её однажды прямо: «Что происходит между вами?»
Она помолчала секунду. Потом сказала: «Ничего, просто много работаем вместе».
- Я ей поверил. Потому что любил её. Хотя внутренне чувствовал, что что-то не так. Внутренний голос - он никогда не обманывает.
- Правда открылась через полгода. Я пришёл на партийное мероприятие раньше, чем ожидалось, и увидел их вместе. Не застал ничего конкретного. Просто - как они стояли рядом. Как он наклонился к ней и что-то тихо сказал. Как она при этом смотрела на него. Этого было достаточно. Некоторые вещи не нуждаются в доказательствах.
- Мы поговорили в тот же вечер. Дома, на кухне - там, где проходили наши главные разговоры за последние десять лет. Клер ничего не отрицала. Сказала, что да, между ними что-то есть. Что она не планировала этого. Что до сих пор любит меня, просто по-другому, чем раньше. А к Арно она испытывает магнетизм, с которым ничего не может поделать.
- Можно любить человека и хотеть быть с другим - такой был её посыл. И я ей поверил, потому что это не взаимоисключающие вещи. Просто очень болезненные. А может, я был наивен...
- Она сказала ещё одно: «Арно меняет партию. Он тот человек, который может сделать то, о чём мы говорили годами. У него есть энергия, видение, харизма. Я хочу быть частью этого».
Симон замолчал на секунду.
- Вот тут было самое больное. Не то, что она выбрала другого мужчину. А то, что она выбрала другую политику. Что посмотрела на Арно с его красивыми словами и решила: «Вот оно, настоящее». А то, во что мы верили вместе десять лет, - этого недостаточно. Что наши споры до двух ночи, наши принципы, наша осторожность и честность - всё это проигрывает харизме человека, который умеет красиво говорить в зале.
Я наблюдал за всеми, как они реагируют на слова нашего нового французского друга. Оля и Амара сочувственно смотрели на Симона. Нилюфар была очень задумчива и как будто переживала в данный момент какую-то свою историю. Все мужчины внимательно слушали с разным эмоциональным фоном, Педро энергично кивал в такт рассказу. Я же испытывал просто удовольствие от всей этой компании. Целый месяц я стабильно интровертил и, честно говоря, соскучился по общению. История француза цепляла меня, я это чувствовал, но ещё больше удовлетворения я испытывал, наблюдая за Олей.
Симон же продолжал свою историю:
- Я попросил её уйти. Она это сделала. Через две недели они с Арно были вместе официально. Я остался в партии ещё на два года. Люди удивлялись: «Как ты можешь работать рядом с ним?» Не смогу хорошо объяснить. Наверное, потому, что партия была моей раньше, чем стала его. Потому что уйти казалось мне признанием поражения. Я умею отделять личное от политического - так я говорил всем.
- На самом деле не умею. Никто не умеет. Это миф, который рассказывают себе люди, чтобы не признавать, что им больно.
- А Арно оказался именно тем, кем я его считал. Тот законопроект про налоговые льготы для корпораций - его инициатива. Он продавил его через руководство партии за три месяца. Красиво упаковал, правильно подал. Зал проголосовал почти единогласно. Клер, естественно, тоже голосовала за.
Симон сказал это и слегка скривил лицо. Было видно, что ему непросто вспоминать свою былую любовь.
- Я вышел из партии на следующий день. Написал заявление и отправил по почте. Автоматически ушёл и с должности главы пресс-службы.
- Теперь я, конечно, удивляюсь: чего так долго ждал? Ведь всё же было понятно сразу. Просто я не хотел видеть. Надеялся, что Клер поймёт, с кем связалась, и вернётся ко мне. Наивный...
Симон фыркнул.
- Но там, где закрывается одна дверь, открывается другая.
- Можно сказать, что Арно поучаствовал в моей дальнейшей трансформации и в том, что я оказался здесь. Получается, я должен даже сказать спасибо этому засранцу. - Француз засмеялся.
- Ну уж нет, не дождётся!
- Первые месяцы после ухода из партии я просто жил в своей квартире в Лионе и читал. Всё, на что раньше не хватало времени. Философию, которую не открывал со студенчества. И в какой-то момент наткнулся на Эпикура.
- Я читал Эпикура в университете - как и все, формально, для экзамена. Уже тогда он показался мне интересным, но не хватало борьбы, противоречий, размаха. Я был молодой марксист с бурлящей энергией - Эпикур со своим индивидуалистическим гедонизмом казался слишком тихим.
- А теперь, в тридцать восемь, сидя в пустой квартире после двадцати лет политики и десяти лет с Клер, я открыл его снова и не мог остановиться.
Симон заметно оживился.
- Эпикур не говорил «ищи наслаждений» в том смысле, в котором это понимают обычно. Он говорил про другое. Большинство человеческих страданий происходит не от недостатка чего-то, а от погони за лишним. Люди страдают не потому, что им не хватает еды - им не хватает самой дорогой еды. Не потому, что нет жилья - нет лучшего жилья. Мы придумываем себе нужды, которых у нас нет, и потом страдаем от их неудовлетворённости.
- Эпикур предлагал простую вещь: разобраться, что тебе на самом деле нужно. Не что говорит общество, партия, амбиция - а что нужно тебе, живому человеку, сегодня. Хлеб, вода, тепло, хорошая беседа с другом, немного красоты вокруг. Всё это доступно почти всегда. Всё остальное - желания. Желания можно иметь, но нельзя позволять им управлять тобой.
- Я читал это и думал про свои долгие годы в партии. Про то, как жертвовал настоящим ради будущего. Говорил себе: «Вот ещё один съезд, ещё одна кампания - и потом будет время жить. Потом будет время для удовольствия, для простых вещей. Сначала дело». Оказалось, что «потом» не наступает. Оно всегда откладывается. Дела не заканчиваются - только множатся.
Я поднялся и подлил себе и Паскалю горячего чёрного чая с бергамотом из одного из термосов. Я был согласен с Симоном и переживал в данный момент своей жизни что-то похожее. Я всегда много работал и откладывал путешествия на потом. Думал: «Заработаю на квартиру, сдам её, вот тогда можно будет и попутешествовать. Заработаю миллион, потом ещё один, ещё немного...» Но деньги часто куда-то утекали, и погоня продолжалась. И вот теперь, наконец, я в большом путешествии, ха-ха. У вселенной отличное чувство юмора.
Я вернулся мыслями к костру.
- Эпикур ещё говорил про дружбу. Считал её одним из главных удовольствий - не в смысле развлечения, а в смысле, что настоящая близость с другим человеком имеет абсолютную ценность. Не инструментальную - не «полезный контакт» - а саму по себе. Просто быть рядом с кем-то, кто тебя понимает. Это он называл одним из высших удовольствий.
- И я подумал: «Сколько у меня за эти двадцать лет было настоящей дружбы? Сколько разговоров не про партию, не про стратегию? Сколько вечеров просто - с людьми, у огня, без повестки дня?»
Симон обвёл взглядом всех вокруг костра - медленно, с тёплой иронией.
- Ответ был - почти ноль. Мдааа...
- Однажды в понедельник я взял и поехал на юг. Настроение было такое: ехать, пока не почувствую, что хочу остановиться где-то. На следующий день я оказался в Барселоне. Снял на месяц маленькую комнату в Готическом квартале. Вид оттуда был самый обычный, зато рядом находилась отличная пекарня. Она компенсировала всё остальное.
- Там я впервые за много лет просто жил. Ходил на рынок, готовил еду, сидел в кафе и читал, ни с кем ни о чём не договариваясь. Вроде бы ничего сложного. Но для меня это было открытием - что можно просто жить и этого достаточно. Что день, прожитый хорошо - со вкусной едой, интересной книгой, одним глубоким разговором, - это не меньше, чем день, прожитый «с пользой», а чаще и больше.
- В Барселоне я познакомился с Луисом. Это был старый каталонец, художник лет семидесяти. Каждое утро он сидел в одном и том же баре на углу и рисовал в блокноте - делал быстрые наброски людей вокруг. Однажды я сел рядом, и мы с ним разговорились. Луис спросил, чем я занимаюсь.
«Раньше был политическим активистом», - сказал я.
Он кивнул без особого интереса и спросил:
«А удовольствие ты от этого получал?»
- Я задумался. Странный вопрос применительно к политике. Удовольствие? От собраний, протоколов и съездов?
«Вот именно», - сказал он, хотя я ничего не произнёс вслух. «Если нет удовольствия - тогда зачем это всё? Страдать за идею красиво звучит. Но это дурацкая идея».
- Луис был человеком, у которого всё было органично. Рисовал, потому что нравилось. Пил вино, потому что было вкусным. Разговаривал с незнакомцами, потому что интересно. Он наслаждался спонтанностью и никого не учил жизни. Просто иногда делился своим опытом и часто самоиронизировал.
- Я спросил его однажды: «Не скучно ли так жить? Без большой цели, без борьбы?»
Он посмотрел на меня с добродушным удивлением и сказал: «Симон, ты путаешь покой с пустотой. Пустота - это когда нечем заполнить. Покой - это когда незачем заполнять, потому что уже полно».
- Я долго думал над этой фразой. Не была ли вся моя политическая жизнь попыткой заполнить эту пустоту? Наполнить жизнь смыслами...
- После Барселоны я поехал в Валенсию и Малагу, немного пожил там.
- Тема гедонизма увлекала меня всё больше, и я стал смотреть ролики на ютубе от разных людей. Где-то было полезно, где-то полный шлак. Но одна девушка сделала целый документальный фильм о том, как она жила полгода в пещере на Тенерифе. Я увидел это и понял: «Моё!»
- На следующий день взял билет на Тенерифе и улетел. Прилетев, даже не стал заселяться в отель, сразу поехал в «Декатлон», купил палатку, другое снаряжение и приехал в Ла-Калету.
Симон сделал паузу и посмотрел вниз - на баранку, на тёмный пляж, на полосу прибоя, которая светлела в темноте.
- Первое утро здесь. Я шёл по тропе, и откуда-то снизу, во второй баранке, услышал звуки флейты. На скале метров через сто сидела полуголая парочка, обнималась и смотрела на океан. Я спустился на пляж - там люди занимаются йогой и играют в шахматы. Я остановился и подумал: «Вот оно. Пространство, где всё на своём месте и никто никуда не торопится».
- И я остался. Это было два года назад.
- Иногда меня спрашивают: «А как же мир? Несправедливость, война, политика? Ты просто отвернулся?»
- Конечно, нет. Я отслеживаю самые главные новости, про Тайвань, например.
- Но я понял одно: то, на что я могу повлиять, - я влияю. Это происходит само собой - возникают мысли, принимаются решения. А если я не могу повлиять на какие-то события - то нет смысла и беспокоиться об этом, потому что это чистый мазохизм. Мой девиз: «Иди туда, куда зовёт тебя твой внутренний голос, и получай от этого удовольствие». Carpe diem! Лови момент. Думаю, Луис за меня порадовался бы.
- Моя история заканчивается здесь, этим вечером, и вы тоже её часть. Я люблю собирать людей и обсуждать глубокие вопросы. Разбирать этические дилеммы. Говорить о философских теориях.
- Возможно, мы найдём какие-то ответы, которые изменят мир. Хотя бы чуть-чуть. - Симон улыбнулся.
- А ещё я пишу сейчас книгу об этическом гедонизме, так что попутно собираю материал для неё. - Француз подмигнул нам всем.
- Есть ли человек, который расскажет о себе следующим? Может, кто-то уже созрел?
У меня внутри возникло напряжение.
Мне не очень хотелось рассказывать о себе. Я интроверт - и на публику не люблю вещать.
Да и возвращаться лишний раз к причинам, почему я покинул свою страну, тоже было болезненно.
Но с другой стороны - сидеть и переживать это всё внутри и ждать своей неизбежной очереди - это точно мазохизм.
Я посмотрел на Олю: она сидела в задумчивости и, возможно, имела похожие мысли.
Аааа, была не была!
Я вздохнул, выдохнул и выпалил:
- Давайте я расскажу.