Глава 3. Подруга.

В школе девочка не разговаривала. Не потому что не могла - потому что не хотела. Дети пробовали подойти, и она смотрела на них так, что они отходили. Не зло - просто пусто. Глаза, в которых ничего нет, пугают больше, чем злые.

Учителя думали - аутизм. Или травма. Или ещё что-то, у них был запас слов для таких, как она. Они вызывали маму. Мама приходила редко, и сидела на стуле, маленькая, усталая - слушала, кивала, и уходила. Ничего не менялось.

В третьем классе рядом с ней посадили Ангелину. Геля была новенькая - приехала из другого города, с бабушкой, потому что родители «не тянули». Она говорила много, говорила всегда. Говорила, когда соседка молчала, смотрела в окно. Даже говорила, когда девочка хотела, чтобы она заткнулась.

И она заткнула её. Один раз, резко, сказала:

- Замолчи.

Ангелина замолчала. На тридцать секунд. Потом сказала:

- Ты первый раз со мной разговариваешь.

И девочка посмотрела на неё - и увидела не ученицу, не соседку по парте, не подругу. Человека, который тоже был одинок. Не так, как она - Ангелина была одинока от того, что её бросили. Девочка была одинока от того, что у неё отняли. Разное одиночество, но оно узнавало себя, и они стали подругами.

Геля приходила к ней домой. Сидела рядом, пока девочка укачивала брата. Молчала - научилась молчать рядом, и это было её подарком. Потом говорила - когда малыш засыпал, - говорила про фильмы, которые смотрела с бабушкой, про книги, про учителей. Одноклассница слушала. Иногда улыбалась - редко, коротко, как вспышка.

Ангелина была единственной. Подруга не пускала больше никого. В мире было слишком много людей, которые могли уйти, и она знала, что каждый из них уйдёт, потому что уходили все. Папа ушёл. Мама ушла - не физически, но по сути. Отчим не уходил, но это было хуже, потому что он был. Ангелина была единственной, от кого та не хотела бежать.

Они придумали игру. Геля говорила: "Что бы ты сделала, если бы у тебя был один день, и можно всё?" - и подруга отвечала. Один раз она ответила: "Пошла бы в парк с папой". Ангелина больше не спрашивала. Она придумала другой вопрос: "Что бы ты сделала, если бы стала невидимой?". Девочка ответила: "Стояла бы и смотрела. Молча". Геля засмеялась. Она не засмеялась, но подумала, что если бы могла - засмеялась бы.

В двенадцать девочка стала угловатой, жилистой, с глазами, которые смотрели на мир как на задачу, которую надо решить, а не как на место, где можно жить. Она стриглась коротко - сама, кухонными ножницами, потому что мама не водила её в парикмахерскую, а отчим сказал один раз: "Чего ты её не причешешь" - и девочка взяла ножницы и отрезала всё, и с тех пор так и ходила.

Отчим пил чаще. Малыш подрос - ему было четыре, пять, шесть - и уже бегал, и говорил, и звал девочку "няня", не "сестра", и она не поправляла. Он тянулся к ней, потому что она была ближе всех, - она кормила, она укладывала, она гуляла с ним, когда мама была на работе. Он не понимал, что она его ненавидит. Дети не понимают ненависти - они принимают всё, что есть, за любовь, потому что не знают разницы.

Однажды младший нарисовал рисунок. На нём были четыре человечка: большой - мама, большой - "отчим", маленький - брат, и ещё один - сестра. Девочка на рисунке улыбалась. Он показал ей и сказал:

- Это мы.

Она посмотрела. У неё внутри что-то дрогнуло - на секунду, коротко, как судорога, - и сказала:

- Убери.

Брат не понял. Он убрал. Он всегда делал, что она говорила. Он привык.

В школе девочка училась хорошо. Не потому что хотела - потому что учиться было проще, чем не учиться. Не учёба означала вопросы, внимание, вызовы родителей. Учёба означала тишину. Тишина была главной валютой в её жизни, и она тратила её экономно.

Она не ходила на дискотеки. Не ходила в кино. Не дружила. Дети её боялись - не злилась, не дралась, но в ней было что-то, что отталкивало, как холод: подойдёшь - и сам отходишь, не понимая почему.

Ангелина была рядом всегда. Они сидели на крыше девятиэтажки, где жила та, и курили, и молчали, и иногда она говорила:

- Подруга, ты же живая?

И она отвечала:

- Не знаю.

И это была самая честная вещь, которую она говорила.

В тринадцать дочь увидела, как отчим ударил маму. Не сильно - ладонью, по плечу, - мама отшатнулась и замолчала, а он пробормотал что-то и пошёл на кухню. Девочка стояла в дверях. Она видела. Мама увидела, это и сказала:

- Иди к брату.

Девочка пошла. Но внутри - внутри что-то встало. Как кость, которая ломается и срастается криво, и потом уже не выпрямить. Она не заплакала. Она села рядом с младшим, который строил башню из кубиков, и думала о том, как убить отчима. Не в переносном смысле. В прямом. Думала конкретно - чем, как, куда. Потом отбросила - не потому что не могла, а потому что брат остался бы с мамой, и маме было бы ещё хуже. И ещё потому, что Ангелина однажды сказала: "Ты не такая, как они. Ты не хуже. Ты лучше". И девочка не верила, но держала это в голове, как гвоздь, за который цепляешься, когда всё остальное рушится.