Глава 2. Без него.

Мама перестала существовать. Не физически - она ходила по квартире, готовила, иногда говорила что-то. Но того, что делало её мамой, не осталось. Внутри неё что-то сломалось, как тарелка, которую роняешь: осколки ещё как-то держатся вместе, пока не поднимешь, - а как поднимешь, рассыплются.

Родился брат, за несколько месяцев до смерти отца. Маленький, красный, орущий. Девочка сидела с ним, очень сильно любила его, кормила, пеленала.

Девочка в семь лет поняла, что значит «взрослеть сразу». Это когда ты завариваешь себе кашу, потому что мама ещё спит, а в школу через полчаса. Это когда ты сидишь с братом, потому что мама работает и устает. Это когда ты сама застёгиваешь молнию на куртке, потому что больше некому.

Через полгода мама привела мужика.

Он был крупный, краснолицый, с руками, которые не умели ничего, кроме как держать бутылку и хлопать по столу. Работал на автобазе, получал мало, пил много. Мама сказала: "Это будет твой отчим". Девочка не ответила. Она молчала тогда много - молчание стало её языком, и она на нём говорила бегло.

Отчим сразу не понравился. Не потому что пил - она в семь лет уже понимала, что пьют многие. Потому что он смотрел на неё так, будто она была ошибкой в квартире, которая до него была чужой. Он не говорил этого. Он просто смотрел.

Дочь смотрела на брата и не чувствовала ничего. Вообще ничего. Она ждала, что почувствует - сестринское, тёплое, - а внутри была тишина, как на лестнице, когда папа перестал дышать.

Отчим радовался. Мама радовалась. Девочка молчала.

А потом мама начала уходить.

Маме нужно было работать. Она мыла полы в больнице, потом ещё убирала в магазине, потом ещё - на квартиру одной знакомой. Она уходила в шесть утра, возвращалась в одиннадцать вечера. Иногда не возвращалась - ночевала у знакомой, потому что не было сил ехать.

Отчим не работал. Или работал - полдня, через день, - а потом пил. Он лежал на диване, и малыш орал в коляске, а девочка сидела рядом с коляской и ждала, когда он успокоится. Ей было восемь. Потом девять. Потом десять.

Она знала, как разводить смесь. Знала, какой температуры должна быть вода - капнуть на запястье, не горячее, не холодное. Знала, что памперсы меняются каждые три часа. Знала, что брат не любит, когда его кладут на правый бок, - начинал плакать. Знала, что он засыпает, если тихо петь - но не колыбельную, а "Облака", из мультика, ту, про белогривую лошадку.

Она пела. Тихо, без выражения. Голос у неё был ровный, и брат засыпал. А она сидела рядом и ненавидела.

Она ненавидела его. Не за то, что он сделал. За то, что он был. За то, что из-за него мама уходила. За то, что из-за него отчим считал, что имеет право быть в этой квартире. За то, что он занимал место, которое могло бы быть пустым. Пустое было лучше. Пустое не орало, не пачкало пелёнки, не заставляло её сидеть дома, когда другие дети играли во дворе.

Она ненавидела отчима. За то, что он ел их еду. За то, что его носки валялись на её стороне комнаты. За то, что он однажды, пьяный, сказал ей: "Ты что, немая? Скажи что-нибудь". Она не сказала. Он ухмыльнулся и ушёл. Она запомнила ухмылку. С тех пор каждый раз, когда он улыбался, она видела её - эту крысиную ухмылку, - и внутри поднималось что-то горячее и тёмное, что она давила, потому что не знала, что с ним делать.

Она ненавидела брата. Кормила его. Меняла памперсы. Укачивала. Ненавидела.

Однажды малыш заболел - температура, кашель. Вика вызвала скорую. Ей было одиннадцать. Диспетчер спросила: "А где мама?" - и девочка ответила: "На работе", - и диспетчер замолчала, потому что в этом "на работе" было столько всего, что обсуждать не хотелось. Скорая приехала. Брата увезли. Девочка поехала с ним. Отчим спал на диване и не проснулся.

В больнице она сидела всю ночь на стуле, и медсестра принесла ей чай - тёплый, сладкий, - и сказала: "Ты хорошая сестра". Девочка ничего не ответила. Она не была хорошей сестрой. Она была человеком, который делал то, что надо, потому что больше некому, и ненавидел каждую секунду.