Глава 1. Скорость

Сицилия. Наши дни. Я любила скорость настолько, насколько вообще можно любить то, что заставляет сердце биться быстрее. Наверное, отец сказал бы, что это у меня с рождения. Мама называла меня ураганом, братья — сумасшедшей, а я считала, что все трое по-своему правы.
В зеркале я никогда не задерживалась надолго, но знала себя хорошо: высокая, гибкая, с длинными тёмными волосами, которые ветер почти всегда превращал в беспорядок, и внимательным взглядом, который люди в семье иногда называли слишком прямым. Мне нравилось выглядеть собранно, когда требовала работа, и совершенно не хотелось выглядеть хрупкой — ни перед собой, ни перед другими.
На горной дороге, ведущей к морю, мне всегда становилось легче дышать. Стоило двигателю взреветь, как всё лишнее исчезало само собой: разговоры, обязательства, чужие ожидания, семейные проблемы, которые никогда не заканчивались окончательно. Оставалась только дорога, уходящая между каменными стенами и оливковыми деревьями, ветер, бьющий в лицо, и ощущение, будто весь мир на несколько минут принадлежит только мне. Я знала каждый поворот.
Знала, где асфальт становился чуть неровнее после дождей, где дорога резко сужалась, где нужно было сбросить скорость перед крутым виражом и где можно было позволить себе снова выкрутить ручку газа. И, разумеется, я ехала без шлема. Если бы отец увидел меня сейчас, он бы сначала тяжело вздохнул, потом посмотрел на меня своим фирменным взглядом, в котором раздражение всегда удивительным образом соседствовало с заботой, и сказал бы:
— Ари, ты когда-нибудь научишься меня слушать?
Я бы ответила, что, конечно, научусь. Когда-нибудь. Наверное, именно на это «когда-нибудь» он и рассчитывал последние восемь лет. Дорогу к морю я открыла для себя в шестнадцать. Тогда Серджио запретил мне ездить здесь одной, потому что считал, что я слишком увлекаюсь скоростью и недостаточно хорошо понимаю последствия собственной беспечности. Я согласилась, пообещала больше так не делать, дождалась следующего утра и снова приехала сюда. Отец об этом узнал. Разумеется.
Он долго молчал, глядя на меня, а потом спросил:
— Ты вообще понимаешь значение слова «запрет»?
— Понимаю.
— Тогда почему?
— Потому что дорога красивая.
Он закрыл глаза ладонью, а я едва сдержала смех. С тех пор прошло восемь лет. Я стала осторожнее, опытнее и научилась лучше чувствовать мотоцикл, но шлем почему-то всё ещё оставался предметом наших регулярных семейных споров. Мне было двадцать четыре. Впереди показалось море.
Я постепенно сбросила скорость и позволила мотоциклу мягко войти в очередной поворот. За каменной стеной открылась панорама побережья: белые дома, разбросанные по склонам, тёмная зелень деревьев и бесконечная синяя гладь Средиземного моря, на которой вечерний свет оставлял длинную золотистую дорожку. Я всегда любила этот вид. Может быть, потому, что он напоминал мне о доме. А может, потому, что море было единственным местом, которое не требовало от меня ничего. Я могла просто смотреть.
Не быть дочерью Серджио Д'Анджело. Не быть сестрой Дамиано и Микаэля. Не быть человеком, которому отец однажды собирался доверить слишком многое. Просто Ари. Но свобода заканчивалась там, где начиналась дорога домой. Я свернула к нашему дому и остановила мотоцикл у ворот.
Паоло, управляющий домом, уже ждал меня у входа. Он занимался всем тем, что большинство людей никогда не замечает: следил за работой персонала, знал, какие комнаты требуют ремонта, кому сегодня нужно было позвонить, какие документы должны попасть к отцу до ужина и кто из поставщиков опять попытался выставить семье завышенный счёт. Он работал у нас много лет и знал дом почти так же хорошо, как его знал сам Серджио. Он посмотрел на мои волосы, растрёпанные после поездки, потом на отсутствие шлема и лишь после этого поднял глаза.
— Даже спрашивать не буду.
Я сняла очки.
— Тогда мы отлично понимаем друг друга.
— Ваш отец ждёт вас.
— Он знает, что я приехала?
— Думаю, он слышал двигатель ещё минут пять назад.
— Тогда зачем ты здесь?
— Чтобы убедиться, что вы действительно добрались домой, а не решили заодно совершить ещё один круг.
Я улыбнулась.
— Хорошо работаешь.
— Я слишком давно работаю на вашего отца, синьорина. За это время научился предугадывать ваши решения.
— Значит, ты должен был догадаться, что я всё равно приеду без шлема.
Паоло покачал головой.
— Вот это я как раз предпочёл бы не знать.
Я засмеялась и вошла в дом. Наш дом никогда не казался мне особенно большим, хотя любой человек со стороны назвал бы его скорее небольшой крепостью. Высокие каменные стены, тяжёлые ворота, охрана, камеры, оружейная, отдельные помещения для людей отца — всё это было частью моей жизни с детства, поэтому я давно перестала воспринимать подобные вещи как что-то необычное. Для меня дом пах кофе, деревом, мамиными духами и свежей выпечкой по утрам.
Здесь Дамиано, мой старший брат, мог часами сидеть в кабинете и молча просматривать документы. Он почти всегда сначала наблюдал, а уже потом говорил, и даже в самых тяжёлых ситуациях сохранял ту неподвижность, которая заставляла остальных невольно прислушиваться к нему. Микаэль, младше его, но всё равно значительно старше меня, был полной противоположностью: резкий, живой, с привычкой жестикулировать, когда злился, и голосом, который иногда было слышно на другом конце дома. А мама, Элеонора, с мягкими чертами и спокойными движениями могла посреди всего этого совершенно невозмутимо попросить меня помочь выбрать новые шторы.
И только отец умудрялся одновременно быть самым опасным человеком в этом доме и самым обычным. Серджио почти никогда не повышал голос и редко повторял сказанное дважды. Его лицо оставалось спокойным даже тогда, когда внутри уже принималось решение, а один короткий взгляд мог заменить длинный приказ. Для чужих в нём было предупреждение. Для меня — достаточно было едва заметного движения бровей, чтобы понять, что он собирается сказать. Я уже собиралась подняться наверх, когда заметила закрытые шторы кабинета Серджио.
Я остановилась.
Отец не любил закрытые окна. Он говорил, что человеку нечего прятаться, если он уверен в себе. «Тот, кто прячется, слаб. Я не прячусь». Я задержала взгляд на окне, но почти сразу услышала, как открылась дверь. Из кабинета вышел Маттео — мужчина с тёплыми карими глазами и мягкой улыбкой, которую я знала слишком хорошо. Ему было тридцать три, и рядом с ним мне всегда казалось спокойнее: он редко повышал голос, говорил негромко и умел сделать так, чтобы даже неприятный разговор не звучал угрозой.
Всё остальное перестало иметь значение. Он заметил меня и улыбнулся.
— Ари.
Я не помню, кто из нас сделал первый шаг. Кажется, я просто оказалась рядом, обняла его и прижалась щекой к плечу, чувствуя знакомый запах его кожи, одежды и дороги.
— Ты вернулся.
— Я же обещал.
— Мог хотя бы предупредить.
— Тогда это был бы не сюрприз.
Я отстранилась и посмотрела на него.
— У тебя странные представления о сюрпризах.
— Но ты рада.
— Немного.
— Немного?
— Очень.
Он улыбнулся и поцеловал меня в висок. Маттео всегда умел это делать — заставлять меня улыбаться именно тогда, когда я собиралась изображать недовольство. В нём вообще было что-то обезоруживающее. Он не пытался спорить со мной из принципа, не раздражался из-за моего характера и никогда не просил стать спокойнее, мягче или удобнее. Наоборот, иногда мне казалось, что ему нравилась каждая моя безрассудная черта.
— Как прошло дело? — спросила я.
— Нормально.
— Только «нормально»?
— Хорошо. Просто долго.
Я внимательно посмотрела на него.
— Ты устал.
— Немного.
Он улыбнулся, провёл пальцами по моей щеке и добавил:
— Но теперь я дома.
Я не стала расспрашивать дальше. Маттео был человеком, которому я доверяла настолько, что мне даже не приходило в голову искать в его словах второй смысл. Если он говорил, что всё хорошо, значит, всё было хорошо.
К ужину собралась вся семья. В столовой было тепло и уютно, несмотря на то, что за стенами дома постоянно существовал другой мир — тот, где людям приходилось принимать решения, от которых иногда зависели чужие жизни. Здесь же на большом дубовом столе стояли свечи, бутылка вина и огромная миска пасты с морепродуктами, которую приготовила мама. Я заняла привычное место рядом с Маттео. Отец сидел во главе стола, мама — справа от него, Дамиано и Микаэль напротив нас. Я выросла за этим столом.
Здесь меня ругали за плохие оценки, хвалили за первые самостоятельные решения, обсуждали мои поездки, спорили о том, куда я опять собралась, и иногда говорили о вещах, которые обычные дети вообще не должны были слышать. Но это всё равно был мой дом. Серджио поднял бокал.
— За возвращение Маттео.
Мы все выпили.
— И за то, чтобы в следующий раз он не заставлял Ари скучать, — добавила мама.
— Она и без него найдёт себе занятие, — заметил Дамиано.
— Например, разобьёт очередной мотоцикл, — поддержал его Микаэль.
Я возмущённо посмотрела на братьев.
— Я ни одного не разбила.
— Потому что тебе везёт.
— Потому что я хорошо езжу.
— Потому что мы каждый раз посылаем за тобой людей, — поправил Микаэль.
— Я никогда не просила.
— Именно это и пугает.
Маттео тихо засмеялся. Я повернулась к нему.
— Ты на чьей стороне?
— На твоей.
— Вот видишь.
— Но шлем всё-таки надевай.
Я уставилась на него.
— Ты тоже?
— Я будущий муж. Мне положено заботиться о твоей безопасности.
— Ты должен поддерживать меня.
— Я поддерживаю. Особенно когда ты надеваешь шлем.
Мама рассмеялась, а отец только покачал головой.
— Хоть один человек в этом доме говорит разумные вещи.
Я посмотрела на него.
— Пап, ты меня вообще любишь?
— К сожалению, очень.
Все засмеялись. Я тоже. Такие вечера я любила больше всего. Когда никто никуда не торопился, когда отец не выглядел человеком, способным одним словом изменить чью-то судьбу, а братья не напоминали мне постоянно, что вокруг существует опасность. Здесь они были просто моей семьёй. После ужина мама попросила меня остаться.
Мы часто разговаривали вдвоём, особенно когда остальные расходились по своим делам. Иногда могли просидеть за столом ещё час, обсуждая совершенно незначительные вещи — платья, украшения, новую кофейню, которую открыли в городе, или очередную мою неудачную попытку приготовить что-нибудь самостоятельно.
— Ты всё-таки собираешься сама выбирать платье? — спросила мама.
— Конечно.
— Я думала, ты захочешь, чтобы я помогла.
— Я хочу, чтобы ты помогла.
Она улыбнулась.
— Тогда почему звучит так, будто ты собираешься всё решить сама?
— Потому что я и собираюсь.
— Ари.
— Хорошо. Можешь сказать, что тебе нравится.
— Уже лучше.
Я взяла со стола виноградину.
— Только не говори отцу, что я сегодня опять ездила без шлема.
— Я не скажу.
— Спасибо.
— Но завтра сама скажешь.
Я застонала.
— Мам.
Она рассмеялась. Мне нравились такие разговоры. В них не было ничего важного, ничего опасного, но именно из таких мелочей и складывалось ощущение нормальной жизни. Хотя нормальной нашу жизнь назвать мог только человек, который никогда не видел наш дом изнутри.
Позже я нашла Маттео на террасе. Он стоял, опираясь руками на каменные перила, и смотрел на море. Я подошла сзади и обняла его.
— О чём думаешь?
— О тебе.
— Плохой ответ.
— Почему?
— Слишком правильный.
Он повернулся и улыбнулся.
— Тогда о том, как мне повезло.
Я подняла бровь.
— Уже лучше.
Он обнял меня за талию. Мы некоторое время молчали, глядя на море.
— Ты всё ещё боишься свадьбы? — спросил он.
— Я? Нет.
— Совсем?
— Я больше боюсь, что мама заставит меня примерить сто платьев.
— Я могу помочь.
— Ты?
— Конечно.
— Маттео, ты мужчина.
— И?
— Ты не понимаешь ничего в свадебных платьях.
— Зато понимаю, какое тебе идёт.
Я засмеялась. Через год мы должны были стать мужем и женой. Дата уже была назначена, родители дали своё благословение, а подготовку мы пока даже не начинали. Времени казалось так много, что я была уверена: мы ещё успеем несколько раз поменять планы, перессориться из-за мелочей, выбрать место, отменить его, снова выбрать и довести всех родственников до безумия. Я не привыкла бояться того, что ещё не случилось. Мне казалось, что я его знаю. Маттео поцеловал меня в лоб.
— Я люблю тебя, Ари.
Я посмотрела на него и улыбнулась.
— Я тоже.
За нашей спиной горел тёплый свет дома. Внутри были родители и братья, впереди — свадьба, а за домом шумело море. Всё, что я любила, находилось рядом. И тогда мне действительно казалось, что так будет всегда.