ГЛАВА 4 - КОМНАТА КАЛЕБА

Ночью Министерство Равновесия становилось особенно мёртвым. Днём белые коридоры ещё создавали иллюзию жизни: шаги сотрудников, мерцание экранов, ровные голоса систем. Но после полуночи огромные этажи пустели, и тогда Веридиан показывал своё настоящее лицо, бесконечно тихое, словно сам город давно перестал быть местом для людей.

Айрис медленно шла по архивному сектору, прижимая к груди планшет с отчётами. Белый свет ламп ложился на её чёрное ровное каре холодными серебристыми бликами. Серые глаза устало скользили по экранам дверей, по одинаковым металлическим стенам, по редким сотрудникам ночной смены, которые двигались почти бесшумно. На запястье мягко светился браслет эмоционального контроля.

СТАБИЛЬНОСТЬ: 94%

Жёлтая полоска мигнула лишь на секунду. Айрис сразу отвела взгляд. Последние дни с ней происходило что-то неправильное. Слишком много мыслей и слишком много вопросов. Иногда ей казалось, что внутри неё появилась маленькая трещина.

Она остановилась возле архивного терминала и устало закрыла глаза.

— Ты опять работаешь вместо сна, — голос Калеба прозвучал тихо, почти виновато.

Айрис обернулась. Он стоял в конце коридора, держа в руках два бумажных стаканчика. Высокий, немного сутулый, в расстёгнутой тёмной форме архивного отдела. Тёмные волосы снова были растрёпаны так, будто он весь вечер запускал в них пальцы, а зелёные глаза смотрели устало и мягко одновременно. Калеб вообще выглядел слишком живым для Министерства.

— Уже второй час ночи, — сказал он, подходя ближе. — Даже машины иногда отключают.

— Я не машина.

— Это была проверка.

— Синтетический кофе. Отвратительный, но тёплый, — он протянул ей стаканчик.

Айрис взяла его осторожно. Тепло неожиданно приятно обожгло ладони. Калеб сел прямо на пол возле стены, вытянув ноги.

— Идёшь? Или будешь продолжать изображать идеального сотрудника?

Она несколько секунд смотрела на него, а потом всё-таки опустилась рядом. Молчание между ними давно перестало быть неловким. Наверное, именно поэтому Айрис иногда приходила в архив даже тогда, когда работы не было. Рядом с Калебом тишина не давила.

Он сделал глоток кофе и задумчиво посмотрел на потолок.

— Ты ведь всё ещё думаешь о той девушке.

— О какой? — Айрис заметно напряглась.

— Об Авелин, — Калеб чуть улыбнулся. — Видишь? Из тебя плохой лжец.

— Она пела, — произнесла Айрис после недолгой паузы.

— Я знаю.

— Нет, — Айрис нахмурилась. — Ты не понимаешь. Она пела так, будто не боялась.

— Некоторые люди устают бояться.

— Это невозможно.

— Разве?

— Калеб, что с ней сделали?

Он долго не отвечал. Только смотрел куда-то вперёд, в пустой белый коридор, где холодный свет делал всё похожим на сон.

— Ты слишком любопытная, — наконец сказал он тихо.

— А ты слишком часто уходишь от ответа.

Лёгкая улыбка тронула его губы, но почти сразу исчезла.

— Любопытство в Веридиане плохо заканчивается.

— Ты тоже любопытный.

— Поэтому и говорю.

Она нахмурилась сильнее. Иногда ей казалось, что Калеб знает о Министерстве гораздо больше, чем должен обычный архивист. Он слишком осторожно подбирал слова. Слишком часто замолкал на полуслове. Слишком внимательно наблюдал за людьми.

Калеб медленно поднялся на ноги.

— Пойдём.

— Куда?

— Я хочу тебе кое-что показать.

Комната Калеба находилась в старом техническом секторе архивного уровня. Здесь уже не было идеально белых стен. Только серый металл, тусклые лампы и старые вентиляционные трубы под потолком.

Калеб открыл дверь, пропуская её внутрь. Айрис замерла: она была здесь впервые.

Сначала ей показалось, что она ошиблась комнатой. Потому что это место не выглядело как часть Веридиана. Здесь было слишком много жизни. Небольшая лампа с тёплым жёлтым светом стояла у стены вместо стандартного белого освещения. На старом столе лежали настоящие бумажные книги — такие потрёпанные, толстые, с пожелтевшими страницами. Возле кровати стояла коробка с фотографиями.

Айрис медленно подошла ближе. Её глаза искрились от любопытства. На одной из фотографий мужчина и женщина смеялись на фоне моря. На другой маленькая девочка сидела у кого-то на плечах. На третьей люди обнимали друг друга возле старого дома.

Она смотрела на снимки почти заворожённо.

— Откуда это у тебя?

Калеб осторожно закрыл дверь, задвинул засов.

— Собирал годами.

— Это незаконно.

— Да, — сказал он спокойно.

Айрис медленно провела пальцами по обложке одной из книг. Бумага была шероховатой и тёплой.

— Почему ты хранишь это?

— Потому что иначе мне начинает казаться, что мира до Веридиана никогда не существовало.

Она подняла на него взгляд. Впервые за всё время знакомства он выглядел по-настоящему уставшим. Не физически, как будто внутри него годами жила какая-то очень тихая печаль. Калеб подошёл к полке и осторожно взял одну из фотографий.

— Это мои родители.

На снимке молодая женщина смеялась, запрокинув голову, а рядом мужчина держал её за руку. Айрис смотрела на фотографию слишком долго.

— Они погибли? — тихо спросила она.

Калеб кивнул.

— В первые годы после Коллапса. — Он говорил спокойно, но пальцы, державшие снимок, едва заметно дрогнули. — Иногда я боюсь забыть их лица.

В Веридиане людей учили не держаться за прошлое. Память считалась опасной. Но сейчас, стоя среди книг, фотографий и старых вещей, Айрис вдруг впервые почувствовала странное, почти болезненное ощущение. Будто весь её мир был ненастоящим.

Она медленно взяла другую фотографию, на которой было изображено настоящее море. Айрис смотрела на него почти испуганно.

— Оно действительно было таким?

— Да.

— И люди просто жили рядом с этим?

— Представь себе, — Калеб тихо усмехнулся.

— В это трудно поверить.

— Потому что нас с детства учили бояться всего живого. Знаешь, что самое страшное, Айрис?

— Что? — Она посмотрела на него.

— Иногда мне кажется, что Веридиан спас человечество, — и, прежде чем она успела ответить, он продолжил. — Но я не уверен, что после этого мы остались людьми.

Тишина в комнате стала почти осязаемой. Где-то далеко за стенами города продолжал идти дождь. И впервые в жизни Айрис Сол подумала о том, что, возможно, весь мир вокруг неё создан не для того, чтобы защищать людей, а для того, чтобы они никогда больше не почувствовали себя живыми.