Глава 1. Механики
Июнь 1966-го года встретил Окмонт тяжёлым, спёртым зноем. Асфальт на главных улицах размягчился до состояния резины, и воздух дрожал над ним мутными волнами нагретого воздуха. Запах горелого битума смешивался с выхлопными газами редких автомобилей и сухой пылью, поднимаемой ветром с обочин.
В небольшом доме на окраине города, в тесной комнате с пожелтевшими обоями, Дональд Энистон сидел на полу, скрестив ноги, и прижимал к уху старый ламповый приёмник. Его пальцы, тонкие и всегда чуть нервные, лежали на корпусе аппарата, ощущая едва заметную вибрацию динамика. Из наушников, потёртых и с лопнувшим амбушюром, лился бодрый, натужно-весёлый голос мэра Чарльза Смита.
Дон слушал его уже добрых полчаса, хотя новости были одни и те же — город на грани упадка, фабрики закрываются, люди уезжают. Но мэр, как заведённый, твердил о светлом будущем, которое вот-вот наступит благодаря новому исследовательскому центру.
«...и я хочу заверить каждого жителя, особенно нашу замечательную молодёжь, что будущее — здесь! Новый исследовательский центр «Белый Медведь», построенный на базе передовых технологий, откроет двери для талантливых умов и принесёт в наш город эру процветания! Забудьте о слухах, забудьте о страхах! Мы строим завтрашний день уже сегодня!»
Дон поморщился. Слова мэра были гладкими, отполированными, но в них не чувствовалось ни капли искренности. Слишком много обещаний, слишком мало фактов. Он дёрнул ручку настройки, и голос мэра захлебнулся шипением, утонув в белом шуме. Стрелка на шкале метнулась вправо, проскакивая знакомые позывные и обрывки мелодий. На мгновение поймал Petula Clark — «My Love» звучала далёкой и призрачной, словно из другого мира, — но и она растворилась, оставив после себя лишь раздражённый вой помех. Дон выругался сквозь зубы. Приёмник вёл себя странно уже несколько дней. Контакты, казалось, были в порядке, Анзе проверял их лично, но аппарат словно жил своей жизнью. Он крутанул ручку ещё раз, почти с раздражением. Стрелка метнулась в самый конец шкалы, за привычные цифры, туда, где обычно не было ничего, кроме мёртвого эфира. И замерла. Тишина. Но это была не обычная тишина — не отсутствие сигнала. Это была тяжесть.
Давление в наушниках изменилось, стало плотным, вязким, будто вата, набитая в уши. Дон покачал головой, постучал по корпусу пальцем. Может, контакт отошёл? Или перегрелся трансформатор? И тогда из этой тишины вырвался звук. Скрежет. Не радиочастотный, не электрический, а костный, механический, будто кто-то ломал сухие ветки с неестественной, пугающей методичностью. Он шёл не из динамика — он проникал прямо в мозг, минуя уши. По спине Дона пробежал холодный, липкий пот. Он замер, боясь пошевелиться. Скрежет длился всего несколько секунд — три чётких такта, — а потом оборвался. И на смену ему пришёл крик. Он не был похож на обычный человеческий крик. Он был слишком чистым, слишком пронзительным, лишённым всякой модуляции. Детский голос, но искажённый до неузнаваемости — в нём не было ничего, кроме абсолютного, не фильтрованного ужаса. Дон почувствовал, как его собственное дыхание сбилось. На мгновение ему показалось, что кто-то кричит прямо у него в голове, внутри черепа. Крик оборвался так же внезапно, как и начался. Наступила обычная, пустая тишина эфира. Дон сидел неподвижно, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле, а ладони стали влажными. Он медленно перевёл взгляд на шкалу приёмника. Там, на самом краю диапазона, мелкими чёрными цифрами, нанесёнными его же рукой для точной настройки, было написано: 6.66 МГц.
Глупость. Совпадение. Приёмник сломался, — первая, спасительная мысль. Он сам собрал эту схему из старых деталей, наверняка где-то ошибка. Анзе. Надо позвонить Анзе.
Дон отложил наушники и поднялся. Ноги немного дрожали, но он заставил себя идти ровно. В коридоре было темно и душно. Он подошёл к чёрному дисковому телефону на тумбочке в прихожей, набрал знакомый номер и прижал трубку к уху.
— Алло? — голос Анзе на другом конце был спокойным, чуть усталым. Слышно было, как он чем-то гремит — наверное, опять копается в своём верстаке.
— Это Дон. У меня с приёмником беда.
— Опять контакт отошёл? Я же говорил, надо пропаять получше. Ты всё никак не возьмёшься за это всерьёз.
— Нет, не контакт. Там сигнал странный.
— Какой? — в голосе Анзе появилась настороженность. Дон услышал, как тот отложил инструменты.
— Ты мне не поверишь, но это был крик. На частоте 6.66.
На том конце повисла пауза. Дон слышал только дыхание Анзе и редкие помехи на линии.
— 6.66? Дон, ты уверен? На средних волнах такой частоты в природе не существует. Это за гранью диапазона. Приёмник физически не может её поймать.
— Но я точно видел. Стрелка стояла ровно на этой отметке. И я слышал это своими ушами, Анзе. Я не мог ошибиться.
Послышался тяжёлый вздох. Анзе, видимо, что-то обдумывал, взвешивал.
— Ладно, — сказал он наконец. — На месте разберёмся. Жди меня. Никуда не уходи и не трогай приёмник.
Анзе пришёл меньше чем через двадцать минут. Он жил в трёх кварталах и всегда ходил быстрым шагом. В руках он держал рабочую сумку из плотной чёрной ткани, из которой торчали провода и доносился металлический звон инструментов. Он даже не снял куртку, когда вошёл, — сразу прошёл в комнату Дона, бросил сумку на пол и склонился над приёмником.
— Ну-ка, покажи, — сказал он, доставая отвёртку и маленький тестер.
Дон стоял рядом, нервно переминаясь с ноги на ногу, пока Анзе методично проверял каждый контакт, каждый конденсатор. Он водил щупом по плате, заглядывал в схему, которую Дон набросал на клочке бумаги, и время от времени недовольно хмыкал.
— Всё в порядке, — наконец сказал Анзе, откладывая паяльник и вытирая руки о тряпку. — Схема целая. Никаких сбоев. Контакты пропаяны нормально. Приёмник работает как часы.
— Но... что я слышал? — Дон чувствовал, как внутри нарастает глухое раздражение. Он знал, что не ошибся. Он слышал этот крик слишком отчётливо, чтобы списать его на глюки.
— Приёмник не сломан, Дон. — Анзе повернулся к нему, и в его глазах читалась смесь любопытства и настороженности. — Я не знаю, что это было. Это физически маловероятно. Если только...
— Если только что?
Анзе помолчал, глядя на шкалу приёмника. Его пальцы, чумазые от паяльной канифоли, слегка постукивали по деревянному корпусу.
— Если только сигнал был не из эфира. А... рядом. Очень близко. И такой силы, что приёмник среагировал, как на волну. — Он посмотрел на Дона в упор. — Попробуем ещё раз?
Они провели у приёмника весь день. Крутили ручку, меняли положение антенны, перебирали все доступные частоты. Но эфир был мёртв. Только обычные голоса, музыка, реклама. Частота 6.66 молчала, как могила. Сколько бы они ни вслушивались в шорохи и помехи, ничего похожего на тот крик больше не появлялось. На дворе уже был поздний вечер, когда Анзе наконец откинулся на спинку стула и потёр глаза.
— Ничего, — вздохнул он. — Может, и правда глюк. Помехи от нового исследовательского центра, что к «Белому Медведю» тянут. У них там какое-то мощное оборудование, говорят. Может, оно и даёт такие артефакты.
— Возможно, это так и есть, — сказал Дон, но в голосе его не было уверенности. Он сам не верил в это объяснение, но не хотел выглядеть навязчивым.
— Никто не знает, — тихо ответил Анзе, собирая инструменты обратно в сумку. — Завтра схожу на свалку, поищу детали для усилителя. Сделаем чувствительнее. Если там что-то есть, мы это поймаем.
Он ушёл, когда на улице уже совсем стемнело. Воздух за окном стал прохладнее, но всё ещё был тяжёлым и влажным. Дон проводил друга до калитки и долго стоял на крыльце, глядя в тёмное небо, где едва угадывались первые звёзды. Дорога домой вела Анзе через пустырь, который местные называли «Собачьей площадкой» — раньше там была свалка, и бездомные псы устраивали лежбища. Теперь пустырь зарос бурьяном и диким кустарником, и даже днём редко кто решался идти напрямик. Но Анзе знал эту дорогу с детства и шёл по ней не задумываясь. В его голове всё ещё крутилась схема усилителя — как пересчитать контур, какой резистор поставить, чтобы увеличить чувствительность. Он почти не замечал, куда ступает, пока не услышал шорох. Он резко остановился. Это был не ветер. Не сухая трава. Это был звук — ритмичный, тяжёлый. Будто что-то большое и мокрое ползло по земле. Медленно. Цепко. С явным намерением. Анзе обернулся. На фоне чуть более светлого неба — городские огни подсвечивали облака тусклой жёлтой дымкой — чернел силуэт. Он был высоким, неестественно вытянутым, с конечностями, которые казались слишком длинными и тонкими для такого тела. Они ломались в суставах под странными углами, не подчиняясь нормальной анатомии. Существо стояло на четвереньках, но его спина была горбатой, а шея вытянута далеко вперёд, словно оно принюхивалось. И светились два огонька там, где должны быть глаза. Не ярких, не живых — тусклых, красных, как тлеющие угли, что остаются от костра. Анзе почувствовал, как его ноги стали каменными, будто налились свинцом.
Горло пересохло, язык прилип к нёбу. Он хотел закричать — но звук застрял где-то в груди, превратившись в беззвучный хрип. Существо не двигалось. Оно просто смотрело. Но в этом взгляде было что-то древнее, хищное, нечеловеческое. Оно изучало его, оценивало, решало. Потом, без единого звука, оно начало подниматься на задние конечности. Медленно, с хрустом, будто кости перестраивались. Оно становилось выше. Намного выше. Беги. Это слово, чужое и властное, прозвучало у него в голове так отчётливо, будто кто-то прокричал ему прямо в ухо. Голос был не его собственным — слишком низким, слишком ровным, но он проник внутрь, минуя сознание, заставляя тело подчиниться. Инстинкт захлестнул оцепенение. Анзе развернулся и побежал. Он бежал так быстро, как никогда в жизни. Ноги не чувствовали земли, лёгкие горели, сердце колотилось где-то в горле, готовое разорваться.
Он не оглядывался. Он просто бежал, пока не влетел в калитку своего дома, не захлопнул её за собой и не прислонился спиной к деревянным доскам, хватая ртом воздух. Тишина. Только стук его собственного сердца, готовый проломить рёбра. Пот заливал глаза, он вытер его дрожащей рукой и осторожно выглянул в щель между досками. Пустырь был пуст. Только ветер шевелил высокую траву, да где-то далеко лаяла собака. Ни силуэта, ни красных огоньков. Анзе медленно сполз по калитке на землю и просидел так около часа, боясь даже пошевелиться. Он чувствовал, как дрожат его руки, как холодный пот высыхает на спине, как в голове всё ещё звучит тот голос.
Он не знал, что это было. Но знал одно — он больше никогда не пойдёт через пустырь ночью, а точнее вообще не будет ходить по туда.