Глава 1. Последний надрез.

Говорят хорошие хирурги не чувствуют жалости. Они видят в пациенте лишь механизм, который нужно починить. Доктор Кью была идеальным хирургом. Коллеги по больнице уважали её за невероятную точность, но за глаза называли " ледышкой". Она никогда не улыбалась, мало говорила и могла часами стоять у операционного стола, не шевелясь.
Никто не знал, что за этой холодной маской скрывалось странное, почти гипнотическое восхищение. Кью любила свою работу не ради спасения жизней. Ей нравился запах антисептиков, абсолютная тишина операционной и то, как человеческая плоть расступалась под её скальпелем. Ей нравился багровый цвет крови. Но она умела это скрывать. До одного дня.
Это случилось 8 августа. Был душный , тяжёлый вечер, переходящий в грозовую ночь. Кью заканчивала вторую смену подряд. Усталость свинцом наливала веки, но её вызвали на экстренную операцию.
- Пульс падает, доктор Кью! Мы его теряем!- сквозь гул в ушах услышала она голос ассистента.
Кью взяла в руки скальпель. В тусклом свете ламп сталь блеснула , как лезвие бритвы. Она сделала надрез, но уставшие пальцы дрогнули. Всего на миллиметр в сторону. Одно крошечное, неверное движение руки - и крупная артерия оказалась разрезана.
Багровая жидкость хлынула фонтаном, мгновенно окрасив её идеально белый халат,
маску и перчатки в ярко- красный цвет. Мониторы бешенно запищали, сигнализируя о катастрофе. Медсестры начали паниковать, кто-то кричал , требуя зажимы.
Но Кью их не слышала. Она застыла, уставившись на свои окровавленные руки. В её голове словно лопнула затянутая струна.Страх перед ошибкой внезапно растворился, уступая место дикому, неосознанному восторгу. Вид этой бьющей ключом крови заворожил её. Ей хотелось смотреть на это вечно.
В ту ночь пациент умер прямо на столе.
Через неделю состоялся суд. Кью лишили лицензии, с позором уволили из больницы и навсегда запретили приближаться к операционным.
Главврач, подписывая приказ об увольнении, брезгливо бросил ей в лицо: «Вы не доктор. Вы чудовище, Кью».Она ничего не ответила. Она молча развернулась и ушла, забрав из своего кабинета лишь несколько любимых хирургических лезвий. Но самое страшное началось дома. Отрезанная от операционной, Кью поняла, что сходит с ума. Её тело требовало того багрового зрелища, которое она увидела 8 августа. Без этого её руки начали бешено, судорожно трястись. Эта дрожь сковывала пальцы, зубы стучали от невидимого холода. Ей нужна была кровь. И Кью знала, где её взять.