Глава 2. Жизнь - это страдание Иов

Все признали, что «Иов» – одна из величайших книг, шедевр для любой поры. Чуткого читателя она просто завораживает. Она страшна и прекрасна – страшно прекрасна, прекрасно страшна. Она трогательна, таинственна, даже лукава, но могуча, как молот. Ни одна книга не действует так сильно.
При всей своей бездонной загадочности, она проста и ясна, её «главный урок» – на поверхности, в словах Бога к Иову. Если вы не рабби Кушнер, которому удалось упустить очевиднейшее, вы поймете эту весть. «Книга Иова» ставит проблему зла – и отвечает неведением. Мы просто не знаем того, чему так прилежно и безуспешно учат нас философы от Платона до Кушнера: почему с хорошими людьми случаются «плохие вещи». Иов этого не понял, не понимаем и мы.
«Книга Иова» – загадка в ответ на загадку. То, на что она отвечает, – глубочайшая из проблем, проблема зла, страдания, несправедливости в мире, которым вроде бы правит справедливый Бог. И вот, этот Бог – не четкая формула, а тайна. Он – Тот, о Ком рабби Авраам Гешель сказал: «Бог – не добрый дядюшка, а землетрясение». Мы можем любить, можем не любить такого Бога, от этого ничего не изменится. Если мы не примем Бога из «Книги Иова» (и остальной Библии), плохо нам, а не Ему.
«Иов» – тайна. Что-то в нас удовлетворяется тайной; что-то – но не разум. Рационалиста (а он есть в каждом) отталкивает эта книга, как её герой отталкивал своих красноречивых друзей. Однако то, что глубже разума, вполне довольно. «Иов» похож не на чистый и светлый бульон, а на густую похлебку. Или так: читающий его похож на ребенка, которого кормят шпинатом («Закрой глаза, открой рот!»). Шпинат неприятен на вкус, но повышает в крови железо.

Я не понял бы «Иова», если бы мне не помогли два замечательных писателя, Толкин и Бубер. Конечно, я его и сейчас не понимаю, но хотя бы ни с чем не путаю. Толкин перевел его для Иерусалимской Библии, а Бубер дал мне ключ к самым тайным его, запертым воротам. Разрешите коротко объяснить, как было дело.
Только раз я видел и читал перевод, который менял все, открывал закрытую книгу. Это была «Исповедь» Августина, переведенная Фрэнком Шидом, и походила она на раскаленную лаву. Обычно печатают перевод Пайна – Коффина, совершенно мертвый. У Шида он живой. Так вот, когда я читал Иерусалимскую Библию, я не знал, что «Иова» перевел Толкин. Книга ожила, распахнулась – а позже я узнал, что обязан этим Толкину, которого всегда считал величайшим творцом «Властелина колец». Кроме «Потерянного рая», этому эпосу нет равных со времен «Божественной комедии». Вместе с «Энеидой», «Илиадой» и «Одиссеей» они составляют особый, собственный список; другие эпические книги – намного ниже.
Но Мартина Бубера я благодарю еще больше, ибо его золотой ключ открыл центральный вход, главную тему; мало того – он открыл одну из глубочайших тайн богословия, не только иудейского, но и христианского. Я увидел коан Имени Божия, священной Тетраграммы, открывшей нам последнюю реальность, самую природу Бога как Он есть, а не «для нас». Все это случилось на удивление просто. Ключ к «Иову» – в Книге Бытия (Быт. 3:14).
Однако я слишком спешу. Я ещё не буду говорить об этой разгадке, ибо мы её не поймем, пока не прочувствуем загадку. Надеюсь, я раздразнил вам аппетит, а сейчас начнем с начала, с непомерно важных проблем, которые ставит эта книга. Я имею в виду не проблемы ученых, не разговоры о книге (кто написал её, когда, где и так далее), а разговор о жизни, о нас, вызванный книгой.
«Иов» – как луковица, или матрешка, или многослойный пакет: снимите то, что сверху, – а там еще что-то. Мало того: то, что внутри, больше того, что снаружи, как в Вифлеемских яслях или во чреве Марии. Несомненно, проблем – не четыре, но я поговорю о четырех, они уж точно есть, с них все начинается, так что ты, свободный читатель, можешь пойти дальше.

Проблема зла

Конечно, это – главная проблема, проблема проблем. В самом общем виде она стоит так:
почему вообще есть зло, если мироздание сотворил и правит им всеблагой и всемогущий Бог?
Первая формулировка принадлежит Фоме Аквинату:
«Если одна из двух противоположностей бесконечна, вторая необходимо уничтожается.
Но имя «Бог» означает, что Он есть бесконечное добро.
Значит, если Бог существует, [в мире] не может быть никакого зла.
Но в мире есть зло;
следовательно, Бог не существует»[8].
Августин изложил все длиннее и подробнее:
«Откуда это, если всё это создал Бог, Добрый – доброе. Большее и высочайшее Добро создало добро меньшее, но и Творец и тварь – добры. Откуда же зло? Не злой ли была та материя, из которой Он творил? Он придал ей форму и упорядочил ее, но оставил в ней что-то, что не превратил в доброе? Почему это? Или Он был бессилен превратить и изменить ее всю целиком так, чтобы не осталось ничего злого. Он, Всесильный? И, наконец, зачем захотел Он творить из нее, а не просто уничтожил ее силой этого же самого всемогущества? Или она могла существовать и против Его воли? А если она была вечна, зачем позволил Он ей пребывать в таком состоянии бесконечное число времен и только потом угодно Ему стало что-то из нее создать? А если вдруг захотел Он действовать, не лучше ли было Ему, Всемогущему, действовать так, чтобы она исчезла, и остался бы Он один, цельная Истина, высшее и бесконечное Добро? А если нехорошо Ему, доброму, изготовить и утвердить нечто недоброе, то почему бы, уничтожив и сведя в ничто материю злую, не создал Он Сам доброй, из которой и сотворил бы всё? Он не может быть всемогущ, если не может утвердить ничего доброго, без помощи материи, не Им утвержденной.»[9]

Третья формулировка – скорее практическая: как мог всеблагой и всемогущий Бог допустить, чтобы плохие вещи случались с хорошими людьми? Это близко к жалобам Иова. Здесь ставит в тупик не существование зла, зла вообще, а личный опыт зла, зло неправды. Заслуженное наказание в определенном смысле – зло, оно причиняет страдание, но в другом смысле это – благо, ибо не нарушает справедливости. Иов же испытывает несправедливость. «Плохие вещи» – очень, очень плохие – случаются с ним, а он – «хороший», очень, очень «хороший», если верить автору книги (Иов. 1:1) и, более авторитетно, по словам автора самого бытия Иова, Бога (Иов. 1:8).
Известны только четыре возможных ответа.
Первый, очевидный (но неверный) ответ тех, кто верит в Бога из Библии, Бога всемогущего и всеблагого, а именно: Иов «плохой». Так отвечали его друзья, и отвечали разумно. Автору книги приходится возразить им заранее и призвать в свидетели Бога:
«И сказал Господь сатане: обратил ли ты внимание твое на раба Моего Иова? ибо нет такого, как он, на земле: человек непорочный, справедливый, богобоязненный и удаляющийся от зла» (Иов. 1:8).
Иначе мы тоже ответили бы именно так. Поразительное несходство между таким очевидным ответом и правдой придает книге особую, драматическую остроту. Друзья Иова – не дураки; если мы так видим их, мы не заметим драмы, контраста между внешним и реальностью. Мы должны им сочувствовать, иначе Бог не потрясет нас, как потряс их. В определенном смысле книга для того и написана, чтобы потрясти читателя Богом, настоящим Богом, «Господином абсурда», как сказал Отец Раймонд Ногар, совсем непохожим на удобного и пристойного Бога, Бога наших выкладок и ожиданий. Если бы сам Господь, мудрейший Создатель того, где мы существуем, был не «Господином Абсурда», а разумным, предсказуемым, приличным, жизнь была бы не тайной, которую надо прожить, а проблемой, которую надо решить; не любовной повестью, а детективом; не трагикомедией, а формулой. Ведь трагедия и комедия – те формы, в которые прежде всего облачается тайна, а если Иов нас хоть чему-нибудь учит, то хотя бы тому, что мы в тайне живем.
Итак, первый ответ, ответ трёх друзей, а именно, что Иов – «плохой», придется отвергнуть, поскольку:
1) с этим не согласен автор книги;
2) Сам Бог не согласен с этим ответом и в начале, когда говорит с сатаной о добродетели Иова, и в конце, когда хвалит Иова и осуждает его друзей;
3) такой ответ свел бы главную тайну жизни к решаемой задаче.
Берем второй ответ: может быть, плохой – Бог. Именно с этим ответом так опасно играет Иов, когда мечтает вызвать Бога в суд и признать виновным, но жалеет, что между ними нет беспристрастного судьи. В этом случае на стороне Бога – сила, а не справедливость. Другими словами, Бог плохой, но сильный; благо (справедливость) и сила разделены, не едины. Какая страшная философия! Только честность Иова и его сомнения в своей невинности спасают его от нее:
«Тем более могу ли я отвечать Ему и приискивать себе слова перед Ним?
Хотя бы я и прав был, но не буду отвечать, а буду умолять Судию моего.
Если бы я воззвал, и Он ответил мне, – я не поверил бы, что голос мой услышал Тот,

Кто в вихре разит меня и умножает безвинно мои раны,
Не дает мне перевести духа, но пресыщает меня горестями.
Если действовать силою, то Он могуществен; если судом, кто сведет меня с Ним?
Если я буду оправдываться, то мои же уста обвинят меня; если я невинен, то Он признает меня виновным.
Невинен я; не хочу знать души моей, презираю жизнь мою.
Все одно; поэтому я сказал, что Он губит и непорочного и виновного.
Если этого поражает Он бичом вдруг, то пытке невинных посмеивается» (Иов. 9:14 – 23)
«Ибо Он не человек, как я, чтоб я мог отвечать Ему и идти вместе с ним на суд!
Нет между нами посредника, который положил бы руку свою на обоих нас» (Иов. 9:32 – 33).
Воскресение Христово так радует нас, потому что окончательно и конкретно опровергает несказанно страшную мысль о разделенности добра и силы. Воплощенное Добро, единственный совсем хороший Человек, единственный бесконечный объект, который созерцали «конечные» глаза, восторжествовал над смертью, великой и злой силой, которую ни один человек не может победить, над «последним врагом». Мы, христиане, настолько привыкли к вере в воскресение, что обычно не видим здесь пропасти между «да» и «нет», верой и неверием. Попробуйте только представить: вдруг вы узнаете, что Богу нет до нас дела; что Всемогущий не ведает разницы между добром и злом; что историю мироздания и историю вашей жизни рассказывает наблюдатель, равнодушный наблюдатель, а не любящий Отец. Вот какой ужас маячил перед Иовом.
Философия эта может принять другую форму, и это будет третий ответ, мы станем отрицать Божью силу. Представьте, что в Иерусалиме нашли останки Христа. Логический вывод все тот же – «проблему зла» решили, а вот психологические результаты не те. Если Бог, Которого мы чтим, – сила, а не благо, все доброе здесь, на земле, унижено, все сильное – возвышено. То же самое будет в нашей жизни, ведь мы сообразуем её с реальностью. Мы начнём почитать силу, сведём доброту к второстепенным вещам, перестанем считаться со средствами на пути к могуществу и власти. Словом, религия разводится с этикой. Если же Бог – благо, а не сила, мы по-прежнему ставим этику очень и очень высоко, но уже не ожидаем победы добра. На стороне Бога, в стане слабых мы творим добро, но не имеем никакой надежды на успех.
Теперь, как и при язычестве, так думают многие. Язычники расщепляли Бога на богов, ни у одного из которых не было совершенной силы. В современной версии Бог сведен к природе или к какому-то процессу. Модная форма этой ереси так и называется – «богословие процесса». Рабби Кушнер и д-р Николас Уолтерсдорф написали очень популярные книги, где предлагают это решение по одной и той же причине. Каждый пересмотрел свою веру, потеряв маленького сына. Каждый держался любовью к Богу, доброму и милостивому. Каждый решил, что Бог ведает не всем, Он еще растет, может быть – будет всегда расти и совершенствоваться, и вообще Он подчиняется законам природы. Отсюда следует, что высшая, последняя реальность – не этот Бог, как бы Он нас ни любил и как бы мы Его ни любили, а безличная необходимость или закон природы. Они – выше Бога. Решение это отнимает у нас драгоценный дар доверия. Мы больше не можем быть детьми, как просил Христос, и не можем называть Бога Отцом (папа), укрывшись в Его объятиях. Мы должны заботиться о себе сами. Из Всемогущего Отца Он стал старшим братом. Он – сильный, но не всесильный.

С этим решением Иов не заигрывал. Как большинство людей, он считает, что если есть Бог, достойный этого имени, Он всемогущ. Иначе Он не создал бы мира – сколько надо сил, чтобы создать что-то из ничего! Язык согласен с Иовом, мы почти машинально прибавляем к слову «Бог» слово «Всемогущий», словно это Его фамилия. В Библии никто не говорит о том, есть ли Бог (только безумец может «сказать в сердце своем», что Его нет) и всемогущ ли Он (только язычники и современные натуралисты способны в этом усомниться), но говорят только о том, добр ли Он, можно ли Ему верить, другими словами – что делает Он, что должны делать мы. «Иов» – книга библейская, не только потому, что она – в Библии, а потому, что она ей соответствует. Попытки противопоставить «Иова» остальной части Библии, как делают Кушнер и некоторые другие, сводятся к утверждениям что Бог не всемогущ, или к тому, что Иов прав, а Бог неправ, или к тому, что жизнь – это решаемая задача, а не тайна (все это есть у Кушнера), приводят к грубому разрушению прочной основы библейских предположений, которую ни разу не оспаривали ни автор книги Иова, ни герой.
Если мы не можем разрешить «проблему зла», давая такие ответы, остается четвертый – Бога нет. Однако такой ответ просто усилит все страшные выводы трех первых ответов. К тому же ни Иов, ни книга о нем так не считают, ведь ни герой книги, ни её автор – не «идиоты». Возможен ли пятый ответ?
Может быть, проблему вообще нельзя решить. Может быть, это – не проблема, а тайна. Может быть, наконец, её можно решить частично даже на уровне разума. Рассмотрим подробно доводы трех друзей. Вот они:
1. Посылка веры: Бог справедлив.
2. Посылка разума: Справедливость означает награду хорошим и кару плохим.
3. Посылка разумности: От награды мы радуемся, от кары – страдаем.
4. Посылка опыта: Иов страдает.
Вывод: Иов плохой.
В этом рассуждении, если раскрыть его логически, четыре разные посылки от четырёх разных источников. Первая – от веры, неистощимой иудейской веры в эмет – Божью правду, справедливость, надежность. Это вера, что Бог реален, праведен, добр, всемогущ и справедливо правит Своим миром. Именно об этом Иов и спрашивает. Каждому, кто страдает, как он, захочется об этом спросить, а уж кто-то – устоит, кто-то – спросит. Допустим, что у трех друзей достаточно веры, чтобы устоять. Конечно, они обижают Иова, а это – не лучше, чем обидеть Бога, но Бога они не обижали. Иов снова и снова с этим заигрывает. Он говорит, что Бог без причины измышляет для него беды и предполагает, что, появись они в суде перед справедливым судьей, выиграл бы он, Иов. Проигрывает он только потому, что Бог всемогущ – и снова Его обижает, косвенно обзывая тираном. Иов (и мы) непременно должны держаться первой посылки, что Бог – справедлив.
Вторая посылка раскрывает смысл ключевого термина первой – «справедлив». Если Бог справедлив, что это значит? Ну как же – справедливый награждает добро, карает зло, а не наоборот. Он дает каждому то, что тот заслужил, так и говорят – «по заслугам». Все это объяснение нам диктует не вера, а разум, разумная этика. Это так же важно для нее, как первая посылка – для веры. Без Бога, которому мы можем доверять, не может быть веры. Без разумной справедливости, различающей добро и зло, просто нет этики. Словом, первые посылки нельзя отнести к сомнительным и изменяемым.

Третья раскрывает предикат второй. Если справедливость награждает и карает, что такое награда, что такое – кара? Это просто разные вещи, от денег до славы, от штрафа до казни. Общее у награды одно – человек из-за неё счастлив; и у наказаний одно – он несчастен. Если бы тюрьма была курортом, она не была бы наказанием; если бы деньги приносили болезнь, они не были бы наградой. Иначе теряет смысл сказка о Братце Кролике из рассказов дядюшки Римуса. Братец Лис много лет пытался его поймать, потом поймал и сказал, держа за уши: «Выбирай свою смерть. Сварить тебя или изжарить?» А тот ответил: «Делай что хочешь, жарь, вари, только не бросай в терновник». Естественно, Лис бросил его туда, а Кролик убежал, крича: «Опять я тебя провел, Братец Лис! Я родился и вырос в терновнике!» История эта действует только потому, что наказание должно вредить, ну, хоть быть неприятным. Это само собой разумеется.
Четвертая посылка («Иов несчастен») идет от опыта. Она еще очевиднее третьей. Собственно говоря, каждая посылка очевиднее предыдущей, из чего следует, что только первая – и впрямь вопрос. Иова искушает желание её опровергнуть, тогда как три другие никому не захочется опровергать. Единственная альтернатива – не нарушая логику, вывести, как три друга, что Иов – несчастен, потому что он претерпевает заслуженное наказание, то есть, что он – грешник.
Однако читатель знает, что это не так, со слов самого Бога. Знает он и другое: нельзя отрицать первую посылку. Но тогда все нелогично! Да, загадка…
Давайте сыграем в игру, которой нет в «Книге Иова». Займемся логикой. Мы перевели всю проблему на этот язык, так что попробуем и решить её на логическом уровне. (Книга, конечно, решает её на том уровне, на котором ставит, – на уровне жизни, то есть на «экзистенциальном», а как – увидим потом).
Есть только три способа ответить на логический довод (это мы уже видели, когда говорили об «Екклесиасте»). Если термины однозначны, если посылки – верны и если процесс рассуждения правилен, возразить нечего, разве что упереться и твердить: «Ты все доказал, а я не верю». Конечно, это ничего не скажет о доводах или выводах, но немало скажет о вас.
Ни одну из четырех посылок нельзя назвать просто ложной, ход рассуждений – правилен, но в каждой посылке есть неоднозначный термин. Вот тут и лежит ключ к логическому ответу.
Первая посылка утверждает, что Бог «хороший». Но свойство это значит у Него не совсем то же, что у человека, хотя бы потому, что Бог – не человек. Хороший человек – одно, хорошая собака – другое; вот и здесь примерно так, и по той же причине: у них разная природа. Например, пес не станет плохим, если он склонен к полигамии, а человек – станет. Так и тут: если бы мы делали или пытались делать то, что делает Бог, мы бы хорошими не были. Скажем, если какой-нибудь отец даст своему ребенку погибнуть под машиной, он никак не хорош. Бог всегда может спасти нас от беды, сотворив чудо, но не всегда спасает. Однако Он – «хороший», потому что в Своей беспредельной мудрости видит, какое именно страдание нужно нам для того, чтобы в конце концов мы обрели мудрость и радость, и какой вред принесет совершенно безоблачная жизнь. Обыкновенные отцы едва-едва это провидят, поэтому им нельзя попускать для детей страдания, кроме очень редких случаев, когда они знают последствия точно. Ни один отец не вправе дать ребенку умереть потому, что ребенок скорее всего испортится, когда вырастет. Этого знать ему не дано, он – не Бог. А вот послать ребенка в школу, где надо очень много работать, отец вправе, если он знает, что ребенок – способный, а школа – справедливая. Таким образом, для нас в подавляющем большинстве случаев «хороший» и «спасающий от страданий» – одно и то же, а для Бога – нет.

Это ничуть не значит, что Бог – «вне нравственности», и «добро» для Него – что-то произвольное, как, скажем, голубой цвет небес. Нет, Он – любовь, и Он – справедлив, но свойства эти у Него превосходят наши, человеческие, как наши превосходят собачьи.
Во второй посылке неоднозначен термин «справедливость». Для нас «справедливость» значит «равенство» или хотя бы «равные возможности». Все мы равны перед законом, равны почти математически (в Америке). Однако такое значение – не самое глубокое. Есть справедливость («правда») гармонии и пропорций, которая и создает, скажем, красоту музыки. Она – осмысленней, таинственней и чудесней. Именно этой правдой «держатся звезды». Греки говорили о «дике» – вселенской справедливости, «музыке сфер». Она ближе к правде Божьей. Справедливо ли, что половина рода человеческого не рожает детей? Справедливо ли, что мы, люди, разумней обезьян?
Самая высшая и самая таинственная справедливость – та, о которой говорит Евангелие: Бог умалился до человека и умер за людей. Апостол Павел называет эту поистине благую весть правдой Божьей. Но эта правда или справедливость стоит на самом несправедливом действии, какое только бывало, – на убиении совершенно, абсолютно Невинного. Ясно, что «справедливость» значит здесь что-то не совсем такое, как в суде. У нас справедливо награждать хороших, наказывать – плохих. Здесь «все мы блуждали, как овцы, совратились каждый на свою дорогу; и Господь возложил на Него грехи всех нас» (Ис. 53:6).
В третьей посылке неоднозначен термин «счастлив». Согласно здравому смыслу, награда приносит счастье. Но точно ли и всё ли знает об этом здравый смысл? Он отождествляет счастье:
1) с чем-то, что есть сейчас или будет скоро, но уж никак не с далеким будущим, тем более – не с вечностью;
2) с осознанным чувством, а не с объективным фактом. Что, если Иов ещё не счастлив, но будет счастлив позже? Что, если он не чувствует счастья, а оно есть?
Чтобы это было яснее, возьмем другой пример, здоровье. Мы бываем вполне здоровыми, когда этого не чувствуем, скажем – когда у нас разболелась голова, но мы не больны. Наши чувства – не очень хороший показатель. Нам кажется, что мы вот-вот умрем, а у нас ничего нет, никакой болезни. Бывает и наоборот – мы ничего не чувствуем даже за минуту до смерти.
Это может быть верным и на духовном уровне. Фарисей ощущает, что у него – всё в порядке, когда он настолько сгнил, что Христос сравнивает его с гробом, где разлагается мертвое тело. Святой проходит «темную ночь души», когда на самом деле Бог совершенствует его, как великий мастер – свой шедевр.
Счастье Иова – синоним «блаженства», а не синоним «довольства». Он – шедевр Божий, и объективного счастья, блаженства, совершенства (включающего и мудрость, и зрелость, и силу духа) может достичь именно через субъективное несчастье, то есть – страдание.
Наконец, в четвертой посылке неоднозначен термин «несчастен». Сюда относится всё то, о чем мы только что говорили: Иов так блажен в своем страдании, как обещал нам Христос: «Блаженны плачущие… блаженны вы, когда поносят вас». Если понимать «блаженство» в мирском, пустом смысле, слова эти – бессмысленны. В другом же, духовном, Иов на своей навозной куче именно блажен, хотя он очень страдает и никак уж не «доволен».

Другая неоднозначность «счастья» тоже относится к четвертой посылке. На малой дистанции Иов несчастен, а вот на большой – он счастлив даже в том смысле, который синонимичен «довольству». Он участвует в повести, в пьесе, но в первых главах, в первых актах. Поймете ли вы акт двенадцатый, если не знаете пятогo? Проблема зла – в жизни, не в мысли – помещена во время, и ответ Писания – прост: «подожди».
Когда святой Фома Аквинат говорил в своей «Сумме», что проблема зла – одно из двух возражений против Бытия Божия, он напомнил забывчивым философам: Бог решает её конкретно, а не абстрактно; «драматично», а не схематично. Ответ Его – событие во времени, а не вневременной постулат. Как мы уже видели, святой Фома ставит вопрос (Бог – бесконечное добро. Если одна из противоположностей бесконечна, другая исчезает. Но зло существует, не исчезло. Значит, нет Бога) и отвечает на него так:
«По слову Августина, Бог – наивысшее благо, и потому Он не допустил бы никакого зла в Своих делах, если только Его всемогущество и милосердие не могли извлечь блага даже из зла».
Другими словами, жизнь, как и «Книга Иова», – это волшебная сказка. Чтобы все стало хорошо, необходимо пройти через беды. Зло – временно, добро – вечно. Опять «подожди»…
Да, конечно, – но в вере. Христос говорит Марфе, прежде чем воскресить Лазаря: «Не сказал ли Я тебе, что, если будешь веровать, увидишь славу Божию?» «Видеть» – не то же самое, что «верить», а вот «верить» – то же самое, что «видеть». Иов ждет без терпения, но ждет. Вера его не спокойна и не радостна – но это вера. Он сомневается – но сами сомнения рождены верой. Когда вера велика, она и открыта, сомнения могут войти в нее; когда слаба, они не войдут, она их не вынесет. Словом, Иова можно назвать героем веры. Он ждал с верой и увидел славу Божию. Он блажен в ожидании, на гноище – и дважды блажен в свершении.

Другая проблема – вера и опыт

Пока что мы скребли по самой поверхности. Проблема зла – просто самая очевидная в Книге, о ней все время говорят. Но есть и другие уровни, подземные пещеры, даже города, чьи тайны и смысл не так легко исследуются и разгадываются. Второй уровень – уже не спор веры с разумом, а спор веры с опытом. Здесь перед нами не философская загадка, а детские слезы. Все Писание насквозь – и всю жизнь Иова – Бог просит нас Ему поверить. «Эмет» – вверенность, доверие, верность – не часть логической загадки, а «жизненная установка»; и здесь, в «Иове», она как будто бы обвалилась. Обычно, что там – всегда, Бог говорит, что если мы будем Ему верны, Он тоже будет верен и нам, и Своим обещаниям. Праведный – процветает, неправедный – гибнет. Иов «поверил», купился и поставил на праведность, покорность, верность, благочестие.
А что получилось? Он потерял богатства, детей, преданность жены, уважение знакомых, здоровье и даже, кажется, самое главное – себя и Бога (это мы рассмотрим на следующих по глубине уровнях). Хуже всего то, что Бог его оставил. Псалмопевец постоянно повторяет, что он воззвал, а Бог – услышал. Иов узнал, что такое «зачем Ты Меня оставил?» Может быть, Бог и близко, но не для Иова.

Получается примерно как в одном жестоком рассказе. Отец сказал сыну: «Я хочу научить тебя доверию, это очень важно. Влезь на эту стенку и прыгай, я тебя подхвачу». Сын долго боится, не соглашается, отец уговаривает – и все выходит хорошо. Тогда отец просит залезть на другую стенку, повыше. Сын прыгает, все хорошо, отец выбирает третью стенку. И вот тут, в последнюю секунду, он отступает назад, а сильно ушибшийся сын, горько плача, взывает: «Зачем ты так?» И отец говорит: «Чтобы дать тебе самый важный урок – не доверяй никому».
Шутка мерзкая, очень жестокая, однако именно так видит жизнь потерявший всё Иов. Он доверился Богу, а Тот отступил, и он, Иов, расшибся. Вера говорила одно, опыт говорит другое. Надо быть настоящим героем веры, чтобы совсем её не утратить.
Иова таким и считают. Значит, для ветхозаветного (и для новозаветного) человека вера попрочней, чем для Балтиморского катехизиса[10], где её называют «актом разума» (правда, нынешние определения обычно еще мельче). Для Иова вера – не в разуме, а в сердце. Верующий – верен, он надежен, он выполняет обещанное, на него можно положиться. Иов – «культурный герой»; ведь в своей жизни, как в пробирке, он испытывает основную ценность культуры. Он рискует жизнью ради неё и часть жизни теряет. Ирония в том, что неясно, кто кого испытывает, то есть – Иову ясно одно, читателю – другое. Иов считает, что это он испытывает Бога на верность, мы знаем, что всё как раз наоборот.
В проверке этой главное не то, что Иов «потерял всё», а то, что он, по всей видимости, потерял Бога. Доказательство несложно: еще до того, как «всё» или даже что-нибудь вернулось, Иов доволен, ибо вернулся Бог. Но двадцать семь глав подряд он ищет Его – и не находит. Вера подсказывает: «ищи и найдешь», опыт – совсем иное. Никто не искал так упорно, так пылко, так жадно, как он, – а толку нет.
«Но вот, я иду вперед, и нет Его, назад – и не нахожу Его;»(Иов. 23:8)
«делает ли Он что на левой стороне, я не вижу; скрывается ли на правой, не усматриваю» (Иов. 23:9).
В чем дело? Почему Бог не откликается? Сочетается ли Верный вот с такими поисками?
Испытывал это не только Иов. Размышляя о том, что вера не дает ему утешения, когда умерла жена, Льюис пишет:
«А где же Бог? Это один из самых тревожны симптомов. Когда ты счастлив, так счастлив, что Он тебе вроде бы ни к чему, так счастлив, что Он просто мешает, если ты помнишь себя, обратись к Нему с благодарностью и похвалой – и ты чувствуешь, что Он кинется навстречу с распростертыми объятиями. Но вот, Он нужен, больше неоткуда ждать помощи – и что же? Дверь захлопнулась в лицо, её запирают, звенят засовы на его стороне. А дальше – тишина».
Прежде, особенно – в средние века, сильные разумом, но очень слабые во внимании к чувствам и опыту, главным было соотношение разума и веры (некоторые выводы Аристотеля вроде бы противоречили вере христиан). Теперь, когда мы слабы разумом и даже сомневаемся, может ли он открыть или доказать истину, но очень сильны в психологии, главной становится вторая проблема – вера и опыт. Гораздо больше народу теряет веру потому, что они страдают и думают, что Бог их оставил, а не потому, что их убедили логические доводы. Иов – человек для любой поры, но особенно – для нашей. Его проблема – это наша сегодняшняя проблема.

Как же решается эта проблема? Почему Иов чувствует и думает, что Бога с ним нет, когда Бог обещал быть рядом? Первая часть ответа проста: Бог испытывает его веру. Иов должен верить, что Бог никуда не делся и обещаний не нарушил, когда поверить в это нелегко; он учится верить из чистой веры, когда опыт противоречит ей; как Христос на кресте. Такая вера бесконечно ценнее дешевой веры удачников. Вера в страдании драгоценна не потому, что ценно страдание само по себе (это не так), а потому, что она идет из глубины, из воли, а не из чувств; из сердца, а не из тех наших «частей», которые зависят от среды, от событий. Мир прейдёт, человек – нет. То, что мы решим во времени, утверждается в вечности. Чем решительней мы выберем Бога в нашей темной, скрытой сердцевине, тем вернее и глубже спасение всей нашей личности. Воля – страж чувств, пусть учится вести их, а не тащиться за ними.
Вот – явная и простая часть ответа. Но есть и другая, связанная уже не с тем, каков Иов, а с тем, каков Бог. Дело в том, что Бог не «отвечает», Он вопрошает. Он – не второй в беседе, а Первый. Его Имя – «Я есмь», не «Он есть». Ему соответствует только 1-е лицо единственного числа. Объектом Он быть не может, даже – объектом поисков и вопрошаний такого человека, как Иов.
Каждый, кто встречал Бога, а не «понятие Бога», все святые и мистики, словом – все, кто больше похож на Иова, чем на его богословствующих друзей, говорят то же самое: когда встретишь Бога, сам ты уже не «я», Он – не «Ты», все наоборот, Бог – Я, а «я» – это уже «ты», Его объект. Мистики говорят о нашем «я» странные вещи, словно оно нам мерещится, а в такой встрече – разрушается, исчезает. Разрушается не настоящее «я», а его место, перед которым, как на экране, маячит какой-то бог. Вот оно мерещится нам, и Бог его разрушает, меняя все: это мы – на его экране, а не Он – на нашем.
Поэтому Христос с такой силой утверждает Свою Божественность, неукоснительно меняя роли. Враги хотят загнать Его в угол; Он загоняет их. Они пытаются определить Его; Он их определяет. Они пытаются Его судить; Он их судит. Друзья, и те хотели понять Его, узнать Его тайну, но получается иначе – Он их понимает, разоблачает, разгадывает; они выходят из укрытия, в Его свет.
«Побить нам неверную жену?» – «Пусть тот, кто без греха…»
«Платить подать кесарю?» – «Богу Богово, кесарю – кесарево» (они обворовывали обоих).
«Кто мой ближний?» – «Будь ближним другому, как добрый самарянин».
Всякий раз, когда мы пытаемся испытать, подловить, проверить Его, Он испытывает, ловит, проверяет нас, потому, что Он – Учитель, мы – ученики, иначе не бывает.
Виктор Франкл говорит, как поразительно все меняется, переворачивается в концлагере. Многие переставали там спрашивать о смысле жизни и открывали, что жизнь их спрашивает об их смысле. Вместо того, чтобы вопрошать: «Жизнь, почему ты так со мной поступаешь? Я требую ответа!», они слышали вопрос от неё, она требовала ответа, и не словами, а делом. Даже если она не была для них орудием Божьим, даже если она была скорее абстракцией, чем личностью, они слышали то самое, что слышат от «светлого существа» люди, пережившие клиническую смерть. Ведь оно тоже спрашивает, а его – не спросишь. Единственно, что нельзя, невозможно осветить, – это свет. Нет лучшего символа для Бога (из мира физики), потому что из «видимых вещей» только света мы не видим. Бог не может быть «объектом зрения» – ни телесного, ни духовного. Святой Фома писал, что мы знаем Бога правильно только тогда, когда знаем Его как Непознаваемого («все бесконечное как таковое непознаваемо. Но Бог бесконечен. Следовательно, Сам по себе Он непознаваем.»[11] И Писание говорит: «Бога не видел никто никогда; единородный Сын, сущий в недре Отчем, Он явил» (Ин. 1:18). Если Бог Себя не откроет, нам никак Его не узнать. Когда мы хотим узнать камень, активны – только мы. Когда мы хотим узнать животное, оно тоже хоть как-то активно, скажем – может убежать и спрятаться. Когда мы хотим узнать человека, мы зависим от его желания; свободный выбор – у обоих. Когда мы хотим узнать Бога, вся активность – у Него.

Вот Он и не может явиться Иову. Он – не библиотечная книга (так видят Его трое друзей), Его не «получишь». Иов нажимает на кнопки, а толку нет, не потому, что машина сломалась, а потому, что Бог – не машина. Когда Бог является как Вопрошатель, Иову приходится это понять, потому он и кается «поэтому я отрекаюсь и раскаиваюсь в прахе и пепле» (Иов. 42:6). Ведь кается он не в совершенном и скрытом грехе, как подозревают друзья, а в метафизической ошибке, которую так и хочется назвать грамматической. Лучшие его слова – «Кончились слова Иова». Бог явился, когда Иов замолчал.
Мы слишком много говорим. А вот Христос говорил на удивление кратко. Когда мы молимся, чей «вклад в беседу» важнее, чей – ничтожней? Если бы нам посчастливилось беседовать с великим человеком – с матерью Терезой, с Александром Солженицыным – чего бы мы хотели, больше говорить или больше слушать? Почему же мы столько говорим с Богом, что слушать у нас нет времени? Как Он терпелив, как кротко ждет, пока мы сгрузим весь шлак слов и мыслей, и надеется, что потом, сразу, мы не отвернемся от Него, к миру. В ту часть секунды, когда мы замолчали, а к миру еще не обратились, Он дает нам больше милостей, чем в другие долгие часы (кроме, разве, Таинств).
Иов как-то раз сказал своим разговорчивым друзьям: «Будет ли конец ветреным словам?» Но ведь он сам такой же, только – с Богом! Друзья не слушают его, они сами говорят, а он не слушает Бога по той же причине. И кается он не в том, что он хуже их, а в том, что он – не лучше. Все они, вместе, похожи на четырех дзенских монахов, которые дали обет молчания. Однажды кто-то из них произнес какое-то слово. Другой сказал: «Ты нарушил обет». Третий сказал второму: «Сам хорош!» А четвертый улыбнулся и заметил: «Только я удержался».
Молчали вы когда-нибудь полчаса? Отдыхали не только от слов, но и от мыслей? Если нет, научитесь, иначе вам не выдержать рая, там ведь будет полчаса молчания «И когда Он снял седьмую печать, сделалось безмолвие на небе, как бы на полчаса.» (Отк. 8:1).
Только в молчании опыт и вера сходятся, ибо вера говорит, что Бог – «Я есмь», а опыт дает нам ощутить оба слова – и то, что Он главный, и то, что Он есть. Всякая речь немного Его искажает. Лао Цзы выразил это так: «Кто говорит, не знает; кто знает, не говорит».
Это – о нас, Бог – говорит и знает. «В начале было Слово», не молчание. Молчание нужно нам не потому, что Бог молчит, а потому, что Он говорит с нами. Иначе мы Его не услышим. Да, именно в молчании полностью и совершенно сходятся вера и опыт.

Третья проблема – смысл жизни

Самый главный вопрос, «вопрос вопросов», Иов задает Богу так: «И зачем Ты вывел меня из чрева? Пусть бы я умер, когда еще ничей глаз не видел меня» (Иов. 10:18). Другими словами, куда я попал? Какая это пьеса? Зачем я в ней играю? Зачем я родился? Зачем живу?
Вопрос – для Екклесиаста, но Иов получил ответ. Паскаль назвал их двумя величайшими философами, и я с ним совершенно согласен. Но почему один ответ получил, другой – нет? По той же самой причине, по какой Моисей узнал от Бога то, над чем тщетно бились веками сотни философов: Кто такой Бог? Как Его имя? Какой Он? У Моисея хватило ума Бога спросить (Исх. 3:14). Екклесиаст – вроде «друзей», он бесконечно размышляет о Боге. Иов – как Моисей, он Бога спрашивает, ищет. А ищущие – находят.

Но не сразу. Почему? Что это значит? Жизнь Иова, о которой он и спрашивает, состоит из поисков и обретения. Конечно, на вопрос об её цели, смысле, сути, свершении ответить легко: «обрести Бога». А как же другая часть, сами поиски? Зачем попустил Бог столько искать и мучиться? Что Он хотел этим доказать? Разве Иов – в пробирке злого экспериментатора? Неужели Бог убавил под ней огонь, чтобы выиграть пари?
Без всяких сомнений, Бог ничего не делает ради сатаны, ради зла. Ясно и то, что самому Богу это не нужно, Он и так все знает. Он знал, что вера Иова устоит. А вот Иов – не знал. Значит, страдания эти – ради него, для его блага. Даже крест, как сказал один святой, «Бог дарит своим друзьям». Нет – особенно крест.
Этот мир – место для созидания душ, мастерская скульптора, мы – статуи. Мраморную статую не создать, не ударив по ней резцом, бронзовую – не прокалив её в огне. Тут ничего не поделаешь. Раз уж мы потеряли изначальную невинность, возвращаться к Богу – труднее, ветхий человек стонет и сетует на каждом шагу. Слова «Да будет воля Твоя, а не моя» принесли великую радость в Эдеме, принесут – на небе, а здесь, не в раю, они труднее (и нужнее) всего. Почему Иов увидел лицо Господне и не умер? Потому что в страданиях обрел лицо. Льюис говорил в конце своего романа: «Как же мы встретим богов лицом к лицу, пока мы лиц не обрели?»
Вот он, смысл жизни: обрести лицо, стать собой. Популярные психологи часто и легко это говорят, но им и не снилось то, что к этому приводит, и то, куда это ведет. Да, жизнь в том и состоит, чтобы «стать собой», но не через грехи, а через страдания. Мы должны не только соглашаться, но и сопротивляться; должны карабкаться вверх, не подчиняясь притяжению своего себялюбивого «я», а не скользить вниз по широким дорогам «самовыражения» или «самоосуществления». Смысл жизни – брань, битва, борьба. Враги наши реальней, чем кровь и плоть. Если мы их не победим, смерть наша будет гораздо горше и страшнее, чем какие бы то ни было увечья.
Иов – не исключение, а правило; всех нас, так или иначе, Бог проводит через беды. Просто у Иова все это уж очень явно. Далеко не все теряют детей, здоровье, имущество, надежду в один и тот же день. Но каждый из нас должен научиться полной потере, все мы потеряем все, кроме Бога, все мы умрем, только Бог останется с нами.
Философы дают возвышенные и красивые ответы на вопрос, о котором мы сейчас говорим: добродетель, мудрость, честь, свобода, счастье, «истина, добро и красота» – но забывают о маленьком вопросишке, который точит нас, пока мы всем этим восхищаемся.
«Ну, хорошо, но – как? Как сделать, чтобы этот карлик летал, словно орел? Как мне перейти отсюда – туда, от «до того» – к «после того», от убожества – к Богу?» Теперь мы знаем, зачем мы живы – чтобы стать сияющим, светлым, сильным и добрым созданием, которое может выдержать ослепительное сверкание рая. Что ж, становитесь. Будьте святы, как Отец ваш свят, совершенны, как Он совершен. Ну, станьте же!

Видите, этого мало, тут надо поработать резцом, надо потрудиться. Удивительно не то, что Бог наносит нам столько ударов, а то, что их так мало. Когда увидишь расстояние между нами, нынешними, и теми, кем мы должны стать, просто диву даешься, как милости Божьей удается провести нас через него так легко, так безболезненно. Странно не то, что с хорошими людьми происходит столько плохого, а то, что с людьми плохими происходит столько хорошего. Это узнаёт Иов, увидев Бога лицом к Лицу, поэтому говорит, что удовлетворен, доволен. Довольны будем и мы.
Начнем с того, что Бог мог сотворить нас и оставить на небе, без горя и греха. Зачем же Он дал нам испытательный срок на земле? По той же самой причине, по какой хороший учитель не дает ученику всех ответов. Когда мы сами находим правду, мы крепче её помним, больше ценим. Она уже не «объективная истина», а часть нашей души, наше истинное лицо. Рисунок скульптуры – от Бога, а ваять мы должны вместе, и наше дело – многократный выбор, непрестанный опыт. Мы узнаем, кто мы такие, только через жизнь.
Значит, пока мы не созданы, мы не знаем себя – кто мы (или себя обманываем). Это означает, что каждая жизнь суть затянувшийся «кризис идентификации». У Иова он просто видней и внезапней. Вот Иов – праведный, справедливый, возлюбленный Богом. Вот ярлыки оторваны, и он – комок страданий на куче грязи. Что ж удивляться, если близкие друзья его не узнали (Иов. 2:12)! Иерусалимская Библия резонно дает здесь сноску, предлагая сопоставить все это с рабом Ягве (Ис. 53). Он «презрен и умален пред людьми, муж скорбей и изведавший болезни» (Ис. 53:3); он «отторгнут от земли живых» (Ис. 53:8), он – «червь, а не человек, поношение у людей и презрение в народе»(Пс. 21:7), как сказано в псалме, который вспомнил распятый Христос (Пс. 21:2). Да, Иов – прообраз Христа, настолько неузнаваемый, что узнать его трудно. Как и Христос – неузнанный Бог, «червь, а не человек, поношение у людей».
Иов может узнать, кто он такой, только у своего Создателя. То же самое верно для всех, все мы – персонажи Его повести, а где персонажу найти себя, как не у Автора? Вот и несчастный Иов «находит себя», найдя Бога; решает третью проблему (о смысле жизни), решив четвертую, самую глубокую, проблему Бога. К ней мы и обратимся.

Проблема четвёртая – Бог

Проблема для Иова не в том, есть ли Бог. Только безумец говорит «в сердце своем», что Бога нет, и не потому, что так подсказали разум и очевидность, а потому, что ему этого очень хочется – тогда можно грешить без стыда и кары. Такой психоанализ мы найдем и у псалмопевца (Пс. 13:1), и у апостола Павла (Рим. 1:18-21).
Проблема не в том, каков Бог «Сам по Себе». Этим заняты богословы и философы. «Книга Иова» толкует о другом: «Что (или Кто) мне Бог? Какие у нас отношения?»
Собственно, здесь две проблемы. Первая связана с Иовом и поисками, другая – с Богом и обретением. Во-первых, надо понять, почему Иов правильно соотносится с Богом, когда ищет. Во-вторых, надо понять, почему обретенный Бог правильно отвечает Иову, не ответив ни на один его вопрос и даже еще не вернув ему земных благ. Два места ставят нас в тупик: (Иов. 42:7), где Бог одобряет богохульства Иова и осуждает православные, благочестивые слова трех его друзей, и (Иов. 42:1-6), где самый строптивый, нетерпеливый и требовательный человек в Библии, Иов, вдруг сдается, раскаивается и радуется.

Прочитаем первую фразу: «И было после того, как Господь сказал слова те Иову, сказал Господь Елифазу Феманитянину: горит гнев Мой на тебя и на двух друзей твоих за то, что вы говорили о Мне не так верно, как раб Мой Иов» (Иов. 42:7). Но ведь Иов сам признает, что «говорил о том, чего не разумел». Он думал, что Бог – его враг, мало того, что Бог проиграет, если дело дойдет до суда! Как это было бы страшно, выиграть процесс у Бога… Никакой надежды не останется. Кьеркегор замечательно назвал свою проповедь: «О том, как полезно думать, что против Бога мы Всегда Неправы». Если источник правды неправ, правды нет, утешиться нечем, дороги домой не найти. Иов говорит глупости, он богохульствует. Почему же Бог решил, что он «говорил более верно»?
И почему Он решил, что друзья говорили «не так верно»? Каждую их мысль можно десятки раз найти в Библии. Они защищают Бога; они благочестивы; они правоверны. Собственно, они считают, что «Бог верен, а всякий человек лжив» (Рим. 3:4). Они хотят одного: «Восстань, Господи, да не преобладает человек!» (Пс. 9:20). Что же тут неверно?
Очень смелые толкователи выводят отсюда, что «Иов» написан еретиком и противоречит всей Библии (на самом деле, конечно, думая, что это Библия неправоверна, если она противоречит «Иову»). Для них Иов – герой, Бог – злодей. Другими словами, они безумны, как Иов, который хочет выиграть в суде. Что-то здесь не так. Видимо, есть какой-то другой выход.
Да, есть. Вдумайтесь, что сказал Бог. Иов говорил не «правду», а «более верно», «правильно»; друзья не лгали, не «говорили неправду», а «говорили не так верно» (Иов. 42:7). В чем же тут разница?
Разница – такая же, как между существительным и наречием. «Говорить правду» – нечто объективное, «говорить верно» – субъективное. Иов далеко не всегда говорил правду, но он всегда говорил «по правде», «верно». В словах его не было правды, в нём – была. У него было то, что Кьеркегор (не очень точно) называл «субъективной истиной».
Что же это значит? Вот что: Иов связан с Богом, Бог ему очень важен, очень нужен; а друзьям достаточно правильных слов, «мертвого богословия». У Иова с Богом отношения верные, у друзей – неверные. Связь с Богом всегда отчаянная, предельная, всецелая. Если мы связаны с Ним частично, разумно и расчетливо, мы вообще с Ним не связаны. Бог – или все, или ничто. Иов решил, что Бог несправедлив, значит – Он как бы и «ничто». Это – ошибка, но Иов хоть знает, что Бог – или все, или ничто. Бог есть бесконечная Любовь, а противоположна любви не ненависть, но равнодушие. Любовь Иова отравлена ненавистью, любовь друзей – равнодушием. У Иова с Богом – супружеская ссора; никто из друзей с Богом не ссорится, они живут отдельно от Бога, в гости ходят отдельно. Семья, где ссоры эмоциональны, навряд ли распадется.
Но у слов Божьих об Иове есть и другая причина. Самой очевидной и важной разницы между речами Иова и его друзей мы не замечаем потому же, почему не замечаем на карте букв, обозначающих континенты; почему не заметили письма в рассказе Эдгара По. Сам я заметил её благодаря Мартину Буберу, и вся книга мгновенно осветилась. Разница в том, что друзья говорят «о» Боге, а Иов говорит «с» Богом.

Это и значит «говорить верно». Бог – Личность, а не предмет; Он присутствует, а не отсутствует. Бубер пишет: «Бог – Ты, и никогда не станет «он»». Еще он пишет: «К Богу можно обращаться, выразить Его нельзя».
Представьте, что я – тут, рядом, а вы заговорили с кем-то обо мне, в третьем лице. Это очень невежливо, но это ещ' и неверно с метафизической точки зрения. Вы говорите о действительном, как о недействительном; о присутствующем, как об отсутствующем. Так и говорили друзья. Они не молятся, только учат, поучают. А Иов все время молится, как Августин в своей «Исповеди», – он все говорит или Богу, или при Боге. Вот почему в его сумраке так сияет свет – он неразлучен с Богом, с Самим Светом. Друзья пытаются зажечь светильники, рассуждая о Боге как о какой-то концепции. А Бог – тут, с ними, Он пятый в их компании, собравшейся вокруг навозной кучи. Иов в это верит и говорит верно (то есть – обращается к собеседнику, который и вправду здесь); друзья об этом не знают.
Практический урок Иова, самый полезный урок на свете – «действие в Божьем присутствии», самое простое и самое главное упражнение в реализме и в святости. Между этими словами нет разницы, оба значат одно – «жить в реальности, не в иллюзии», действовать считая реальность Божественной реальностью. А истинная реальность – это реальность в которой присутствует Бог. А что реальней Бога?
Другое странное место – ответ Иова:
«И отвечал Иов Господу и сказал:
Знаю, что Ты все можешь, и что намерение Твое не может быть остановлено.
Кто сей, помрачающий Провидение, ничего не разумея?– Так, я говорил о том, чего не разумел, о делах чудных для меня, которых я не знал.
Выслушай, взывал я, и я буду говорить, и что буду спрашивать у Тебя, объясни мне.
Я слышал о Тебе слухом уха; теперь же мои глаза видят Тебя;
Поэтому я отрекаюсь и раскаиваюсь в прахе и пепле» (Иов. 42:1-6).
В Библии нет человека, на которого трудней угодить. Иов – Фома Неверный Ветхого Завета. Почему же этот Иудейский Сократ вдруг сдался? Бог не ответил ни на один его вопрос. Мало того, Он сказал: «Да что ты знаешь? Какое ты право имеешь думать, что прав? Кто ты, в конце концов?». Даже обычный человек обидится, тем более – такой требовательный.
Проведем небольшой опыт. Представим себе, что Бог дал Иову то, чего Иов ждал. Представим, что Он ответил ясно и точно на все вопросы (уж Бог – то может это сделать!). Представим, что Он написал для Иова «Свод богословия». Что, по-вашему, будет?
Кажется, я это знаю, потому что я знаю Иова. Доволен он будет пять секунд, ну – пять минут. Потом появятся новые вопросы, как головы у гидры: вопросы о вопросах, вопросы об ответах, вопросы об интерпретации ответов. Для такого человека каждый ответ рождает десять вопросов, ведь у Иова – разум первоклассного, честного, истового мыслителя. Сотни интеллектуальных солдатиков выйдут из его головы, Бог их встретит, разобьет, выйдут другие, тысячами. Ничто не удержит их, даже ответы, ведь каждый ответ порождает новые вопросы. В конце концов останется поле битвы, заваленное телами идей и недоразумений. Через это поле к Богу не пробраться, как не пробрались бы к Нему трое друзей. Истина опасна тем, что её затемняют истины. Против этого есть только одно средство, и Бог его применил. Здесь – две ступени, две части. Первая – отрицательная: не давать ответов, пусть верных, не отрезать головы гидре, чтобы не выросли новые. Вот Бог и не отвечает на вопросы, Он отвечает Иову, и это уже – вторая, главная часть. Иисус тоже всегда отвечал не на вопрос, а тому, кто спрашивает, ибо видел, что истинный вопрос – этот человек. Бог отвечает на самое глубокое желание Иова – встретить Истину, а не просто узнать. Иов доволен единственным ответом, который может удовлетворить нас во времени или в вечности и побороть «суету сует». Тот же самый ответ получил Екклесиаст, получили и трое друзей, но это – не слова, а Личность.

«Я слышал о Тебе слухом уха; теперь же мои глаза видят Тебя». Это – вершина книги, самый важный из стихов. Он объясняет, почему Бог довел Иова до гноища. Здесь – цель его жизни, её суть. Так решилась проблема зла, и спор веры с опытом, и спор о смысле жизни, и поиски себя и поиски Бога. Никто, даже сам Иов, не сможет задать других вопросов. Этот ответ заполняет бесконечность – ту дыру в сердце, которую заполнит только Бог.
Самый великий на свете вопрос и самый великий ответ прозвучали, мне кажется, незадолго до смерти Фомы Аквината. Фома был один в часовне, как он думал, (а на самом деле друг его, Реджинальд, видел всё и клялся потом, что это правда). Он думал, что он один, и молился у алтаря. Христос сказал ему с распятия: «Ты хорошо написал обо Мне. Какой ты хочешь награды?» Такой же самый вопрос Он задал, начиная свое служение: «Что вам надобно?» (Ин. 1:38). И Фома дал Ему великий ответ, от которого у меня сжимает горло, бьется сердце: «Только Тебя, Господи». Богослов, изыскавший тысячи ответов, самых точных, самых полных, хочет только того, чего хотела Мария и не хотела Марфа – «одно только нужно». Вот почему даже Иов остался доволен – он получил то, чего и хотел. Голове его, сознанию, это известно не было; сердцу, подсознанию, «утробе» – было. Мы все хотим того же, ничего не поделаешь, Бог нас такими создал. Только один ключ подходит к замку; только Ромео нужен Джульетте. «Бездна бездну призывает» – только бесконечное удовлетворит бесконечность. Ни одно животное не годилось в жены Адаму (Быт. 2:18-22); так и здесь – ни одно создание, тем более ни одно понятие не подойдет нашему сердцу. Понятия – картинки, а на картинке не женишься (хотя многие пытаются, подменяя жену или друга их неудачным образом). Иов доволен, потому что жизнь – это повесть об ухаживании за любимой, а теперь наступила свадьба. Блаженство, ожидающее верных на небе, дано ему здесь, на земле.
Видите, какая разница между знанием полученным из вторых рук и собственным знанием, «слышанием уха» и «виденьем глаза». Иов слышал о Боге, но Его не видел. Представьте, что ваш отец – за границей, он посылает вам письма, мать (Матерь Церковь) их вам читает, объясняет, передает; и вдруг он появляется на пороге и говорит: «Вот и я». Представьте, что письма были очень точны и мать объясняла их прекрасно. Все равно разница огромна. Он здесь, и это ценнее всех писем в мире.
Святой Августин в своей проповеди «О чистой любви к Богу» представляет, что Бог задал нам примерно такой же вопрос, как святому Фоме. Это – проверка, «тест»; так мы можем узнать, чиста ли наша любовь, выполняем ли мы первую заповедь, любим ли Бога именно той сокровенной глубиной нашей личности, где совершается «главный выбор» и навечно решается участь. Августин предполагает, что Бог предлагает нам сделку и говорит: «Я дам тебе все, чего ты хочешь, все разрешу, все прощу. Ты не умрешь, не будешь страдать, сможешь все, кроме одного: ты никогда не увидишь Меня». Согласитесь вы? Если нет, ваша любовь к Богу чиста. Смотрите, что вы сейчас сделали: отказались от всего, что есть, нет, больше – от всего, что можно пожелать и выдумать, ради Бога, в прямом смысле этих двух слов. «Не вздрогнуло ли твое сердце, – спрашивает Августин, – при словах «…никогда Меня не увидишь?» Дрожь эта – самое ценное в тебе, чистая любовь к Богу».

Иов её ощущал все время, пока мучался. Ведь он говорит не о болезнях своих и не о потерях, даже не о семье, а о Боге. По всей видимости, Бог оставил его, он Бога не увидит. Увидеть Его он хотел больше всего, любой ценой. Собственно, он говорил то же самое, что Августин в «Исповеди»: «Пусть я умру, только дай мне увидеть Твое лицо!»
Одно обещано нам – не счастье, не свобода, даже не жизнь, а то, что нам одно и нужно, Бог. Мудрость в том и состоит, чтобы этого хотеть, сообразуя желания с возможностью. Поэтому Иов несравненно мудрей Екклесиаста, и мы должны уподобиться именно ему, ибо суета – философия ада, а поиски Иова – философия чистилища, но из университета чистилища все до единого попадают в рай.