Золотая клетка в винтажных тонах

(Повествование от лица Елены)

Дорога казалась бесконечной. Шум шин дорогого седана Элайджи о мокрый асфальт действовал на нервы, превращаясь в монотонный гул, от которого хотелось кричать. Я сидела на пассажирском сиденье, прижавшись лбом к холодному стеклу, и смотрела, как знакомые указатели Мистик-Фоллс исчезают в зеркале заднего вида.

Я оставила Стефана и Деймона. Я оставила свою жизнь в руках человека, которого еще вчера мечтала заколоть кинжалом.

Я украдкой взглянула на него. Элайджа вел машину уверенно, его пальцы в кожаных перчатках едва касались руля. В салоне царила тишина, тяжелая и густая, как патока. В ней не было места для прощения, только холодный расчет.

— Можешь перестать сверлить меня взглядом, Елена, — произнес он, не поворачивая головы. Его голос в замкнутом пространстве машины звучал еще более бархатисто. — Это не поможет нам вернуться назад.

— Я просто пытаюсь понять, — я выпрямилась, чувствуя, как внутри закипает привычное упрямство. — В какой момент ты решил, что имеешь право распоряжаться моей свободой? Ты говоришь о чести, но сейчас ты ведешь себя как похититель.

Элайджа плавно нажал на тормоз, и машина остановилась у обочины, окруженной густым лесом. Он медленно повернулся ко мне. В полумраке салона его глаза казались почти черными.

— Свобода — это иллюзия, которую тебе подарили Сальваторе, чтобы тебе было легче умирать за них, — его слова били наотмашь. — Я же предлагаю тебе суровую реальность. Ты — двойник. Ты — эпицентр бури. И пока ты находишься рядом с ними, ты — мишень. Рядом со мной ты — неприкосновенна. Выбирай, что тебе ближе: красивая смерть в объятиях влюбленных вампиров или жизнь в тени того, кого ты так яростно ненавидишь.

Я промолчала, сжав кулаки так, что ногти впились в ладони. Ненависть к нему была моим единственным щитом. Если я позволю себе признать его правоту, я останусь абсолютно беззащитной.

Через два часа мы приехали в поместье, скрытое глубоко в лесах Вирджинии. Это был старый особняк в викторианском стиле, обнесенный кованым забором. Он выглядел как нечто из другой эпохи — величественный, мрачный и бесконечно одинокий. Точь-в-точь как его хозяин.

— Твои комнаты на втором этаже, — бросил Элайджа, когда мы вошли в холл. — Там есть всё необходимое. Библиотека в твоем распоряжении, но не пытайся покинуть пределы сада. Мои люди следят за периметром.

Я поднялась по лестнице, чувствуя, как тяжелый подол моего платья шуршит по ступеням. Моя комната оказалась огромной. Высокие потолки, тяжелые бархатные шторы цвета переспелой вишни и огромная кровать под балдахином. На прикроватном столике стояла ваза с белыми пионами — моими любимыми.

Я замерла. Откуда он мог знать?
Я подошла к окну и увидела его внизу, в саду. Элайджа стоял под проливным дождем, не заботясь о том, что его дорогой пиджак насквозь промок. Он смотрел куда-то вдаль, и в его осанке было столько вековой усталости и скрытой боли, что у меня на мгновение перехватило дыхание.

Он не был просто монстром. Он был кем-то гораздо более сложным. Кем-то, кто хранил в себе тысячи историй, большинство из которых закончились трагедией.
Я спустилась вниз, сама не зная зачем. Ноги сами привели меня на террасу.

— Почему пионы? — спросила я, оставаясь под навесом.

Он не обернулся, но я заметила, как напряглись его плечи.

— Они напоминают мне об одном саде в Англии. В 1342 году, — ответил он тихим, надтреснутым голосом. — Ты напомнила мне о нем, когда я впервые увидел тебя в том старом доме. Такая же хрупкая и такая же неуместная среди всей этой крови.

— Ты пытаешься быть человечным, — я сделала шаг к нему, чувствуя, как капли дождя залетают под навес. — Но это не отменяет того, что ты сделал с моей семьей. С Дженной. С Риком.

Элайджа резко обернулся. Его лицо было в нескольких сантиметрах от моего. Я видела каждую каплю воды на его ресницах. В его взгляде вспыхнуло нечто опасное, первобытное.

— Я никогда не обещал быть святым, Елена. Я обещал быть честным. Если ты хочешь видеть во мне только убийцу — пожалуйста. Мне так даже проще. Но не смей искать во мне сочувствия. Я выжег его в себе задолго до того, как твой род вообще появился на свет.

Он прошел мимо меня, намеренно задев плечом. Я осталась стоять на террасе, дрожа от холода и странного, пугающего чувства. Я ненавидела его за его холодность. Но еще больше я ненавидела то, что в этом доме, в этой «золотой клетке», я впервые за долгое время почувствовала себя в безопасности.

И это была самая страшная правда из всех.