Глава 5. Кровь и честь
Слухи расползались по больнице быстрее внутрибольничной инфекции. Алиса почувствовала это на следующее утро, едва переступив порог. Разговоры в ординаторской оборвались, когда она вошла. Коллеги отводили взгляд. Кто-то из санитарок при её появлении судорожно перекрестилась. Сквозь шум в ушах она уловила обрывки шёпота: «…в лаборатории… своё… пьёт… вампирша…»
Она пыталась работать, но её мир сузился до размеров аквариума, где она была редкой, уродливой рыбкой, за которой наблюдают со смесью страха и любопытства. Профессор Анатолий Сергеевич вызвал её к себе в кабинет. Он сидел за своим массивным столом, и его лицо было непроницаемым.
«Ко мне поступила информация, Орлова, — начал он, отодвинув стопку бумаг. — Серьёзная. Говорят, вас видели за… неким действием в лаборатории Корсакова.»
Алиса стояла по стойке «смирно», сцепив ледяные пальцы за спиной.
«Это не совсем так,профессор. У меня был гипогликемический приступ. Я взяла свою кровь на анализ и… упала в обморок. Лаборантка что-то не так поняла.»
Он смотрел на нее долго и пристально. Его взгляд, обычно острый как скальпель, сейчас казался усталым.
«Алиса,я не слепой и не глухой. Я вижу, как на тебя смотрят. Слышу, что говорят. И я помню твою бледность, твою… особенную чувствительность. Ты выдающийся студент. Один из лучших за мою карьеру. Но медицина — это не только наука. Это ещё и доверие. Если пациенты или коллеги будут бояться тебя…»
Он не договорил, но она всё поняла. Её карьера висела на волоске.
Выйдя от него, она наткнулась на Марка. Он ждал её в коридоре, и его лицо было искажено гневом и болью.
«Так вот что это за«исследование»! — выпалил он, не дав ей опомниться. — Вот с чем он тебе «помогал»! Я слышал, Алиса! Все слышали! Ты… ты и правда одна из них?»
Она смотрела на него, и у неё не было сил лгать.
«Да,Марк. Я сангвинар. Это медицинское состояние. Я не монстр.»
«Медицинское? — он фыркнул с невероятным презрением. — Ты пила кровь из пробирки, Алиса! Как животное! И ты скрывала это от меня все это время! Ты позволяла мне… я целовал тебя! Боже, я чувствую отвращение к самому себе!»
Его слова ранили больнее, чем любой скальпель. Он видел не её. Он видел миф, чудовище из сказки.
«Я та же женщина,Марк. Я просто больна.»
«Нет, — он покачал головой, и в его глазах стояли слёзы ярости. — Та женщина, в которую я был влюблён, не существовала. Она была ложью. Прощай, Алиса.»
Он развернулся и ушёл. Навсегда. На этот раз она не чувствовала ничего. Только огромную, зияющую пустоту. Она потеряла его. Она теряла всё.
Вернувшись в отделение, она обнаружила на своём столе официальное уведомление: её отстраняли от работы с пациентами до выяснения обстоятельств. Возле палаты её больного, старого мужчины с язвой, дежурила медсестра, которая при её появлении встала, блокируя вход.
«Мне жаль,доктор. Распоряжение сверху.»
Алиса повернулась и пошла прочь. Она шла по коридорам, и стены, которые когда-то были её домом, её святилищем, теперь казались стенами тюрьмы. Она была изгоем. Парiah.
Именно в этот момент, в самом сердце этого кошмара, она увидела его. Лев Корсаков. Он стоял у окна в конце коридора, только что вернувшись с конференции. Он был спокоен, как всегда. Его взгляд встретился с её взглядом, полным отчаяния, и в его глазах не было ни удивления, ни сочувствия. Было лишь понимание. Он с первого взгляда оценил ситуацию и понял всё.
Он не стал подходить к ней при всех. Он просто кивнул в сторону лестницы и направился туда. Она, как загипнотизированная, последовала за ним.
Он привёл её в тот самый пустой класс, где когда-то застал её со шприцем. Дверь закрылась, отсекая внешний мир.
«Расскажите»,— сказал он просто.
И она рассказала. Всё. Про разлитую кровь, про срыв, про Катю, про уведомление об отстранении, про Марка. Голос её срывался, но слёз уже не было. Они просто иссякли.
Лев слушал, не перебивая. Когда она закончила, он снял очки и медленно протёр их.
«Глупо,— произнёс он наконец. — Глупо со стороны лаборантки. Глупо со стороны администрации. И… неосторожно с вашей стороны.»
«Что же мне теперь делать?» — прошептала она, и в её голосе звучала безвыходность. «Всё кончено.»
«Кончено? — он поднял бровь. — Напротив. Только сейчас всё и начинается по-настоящему.»
Он подошёл к доске и с силой провёл мелом жирную черту.
«До сегодняшнего дня вы прятались.Вы позволяли своей болезни управлять вами. Сейчас маски сорваны. У вас осталось только два пути. Либо сбежать, либо перестать прятаться.»
«Как?» — она смотрела на него, не понимая.
«Примите это. Ваша сила не в том, чтобы скрывать свою слабость. Ваша сила — в том, чтобы превратить её в оружие. Вы — живое доказательство того, что сангвинары могут быть блестящими врачами. Вы — опровержение всех их предрассудков.»
Он говорил с ней не как с жертвой, а как с коллегой, разрабатывающей сложную тактику лечения.
«Но меня отстранили!»
«Временная мера. У меня есть план. Но он потребует от вас мужества. Большего, чем когда-либо.»
---
План Льва был безумным. Блестящим и безумным. Он потребовал экстренного собрания учёного совета и медицинской комиссии. Алису привели в большой зал заседаний, где за длинным столом сидели самые влиятельные люди больницы: профессор Анатолий Сергеевич, заведующие отделениями, представители этического комитета. В углу, бледная и испуганная, сидела Катя.
Лев стоял рядом с Алисой, его поза была прямой и уверенной.
«Уважаемые коллеги,мы собрались здесь, чтобы обсудить судьбу одного из самых талантливых молодых врачей, которых я когда-либо встречал, — начал он без преамбулы. — И обсудить её на основании слухов и предрассудков.»
Он положил на стол перед комиссией свою кожаную папку.
«Это— полное медицинское досье Алисы Орловой. Включая диагноз: сангвинарный метаболический синдром. Подтверждённый генетическим анализом. Здесь же — результаты всех наших совместных исследований. Данные о её состоянии, графики, анализы.»
В зале повисло изумлённое молчание. Он сам, добровольно, выложил всё на стол.
«Вы… вы знали?» — прошептал профессор Анатолий Сергеевич.
«Конечно. Я не только знал. Я её лечил. Вернее, помогал ей контролировать её состояние. И за последние месяцы её показатели стали стабильнее, чем у большинства людей в этом зале. Она не представляет ни малейшей угрозы для пациентов. Её состояние — это не психическое отклонение. Это соматическое заболевание, такое же, как диабет.»
Он обвёл взглядом зал.
«Вопрос не в том,может ли она быть врачом. Вопрос в том, можем ли мы, врачи, позволить себе потерять такого специалиста из-за собственного невежества?»
Тут слово взяла Катя. Дрожащим голосом она стала описывать ту сцену в лаборатории, всё больше сгущая краски, говоря о «жадном глотании», о «зверином оскале».
Когда она закончила, воцарилась тягостная пауза. Алиса чувствовала, как её сердце готово вырваться из груди. И тогда поднялся профессор Анатолий Сергеевич. Он посмотрел сначала на Катю, потом на Алису, и наконец — на Льва.
«Я тоже кое-что скажу, — его голос был тихим, но слышным в каждой точке зала. — Три дня назад у нас был сложнейший случай в операционной. Молодой человек с проникающим ранением грудной клетки. Массивное внутреннее кровотечение. Операцию проводила бригада во главе с Корсаковым. Орлова ассистировала.»
Он сделал паузу.
«В самый критический момент,когда кровь хлестала из раны, и у двух опытных хирургов дрогнули руки, именно Орлова, бледная как полотно, но абсолютно спокойная, подала нужный зажим и предложила методику, которая спасла пациенту жизнь. Она стояла по колено в крови, коллеги. И она не отпрянула. Она спасла жизнь.»
Он посмотрел прямо на Алису.
«Мне всё равно,что у неё в крови. Мне важно, что у неё в сердце и в голове. И там — сердце и ум врача. Настоящего врача.»
Эти слова прозвучали как приговор. И как оправдание.
Заседание длилось ещё час. Лев сыпал фактами, цифрами, ссылками на международные прецеденты. В итоге, комиссия постановила: отстранение отменить. Официально оформить лечение Алисы у Льва как наблюдение у гематолога. И… засекретить все материалы дела.
Когда они вышли из зала, Алиса почувствовала, что её ноги подкашиваются. Лев поддержал её под руку.
«Вы сделали это,— сказала она, не в силах поверить в произошедшее.**
«Мы сделали это,— поправил он. — Но помните, это только начало. Война с предрассудками не заканчивается одной битвой.»
Он был прав. На следующий день в больнице её всё ещё сторонились. Но теперь в некоторых взглядах, помимо страха, читалось уважение. А кое-кто из самых старых и мудрых медсестёр подходил и молча клал руку на её плечо. Это было красноречивее любых слов.
Она снова надела белый халат и вошла в палату к своему старому пациенту. Медсестра, дежурившая накануне, молча отошла в сторону.
Старик слабо улыбнулся ей.
«Вернулись,доктор? А я волновался.»
Алиса взяла его историю болезни, её рука не дрожала.
«Да,— сказала она, и её голос был твёрдым и спокойным. — Я вернулась.»
Она подошла к окну и распахнула штору. Снег перестал, и сквозь разорванные тучи пробивалось зимнее, бледное солнце. Оно освещало больничный двор, покрытый белым, нетронутым снегом. Её путь был усыпан осколками, и он был ещё очень долог. Но сейчас, впервые, она шла по нему не как жертва, не как скрывающийся беглец, а как врач. Как воин. Как человек, который больше не боится своей тени, потому что научился носить её в себе, превратив из проклятия в часть своей силы.
И это было её главной победой. Победой крови над предрассудком. И чести — над страхом.