Пролог

1864 год, Мистик Фоллс

Дым укутывал ночь едким, горьким саваном. Он впивался в одежду, в волосы, в самое нутро, пытаясь выесть глаза. Но одиннадцатилетняя Алисия Сальваторе не двигалась с места, вцепившись тонкими пальцами в шершавую кору старого дуба. Она была тенью, призраком в ночи, и ее широко раскрытые, полные ужаса глаза были прикованы к старой церкви у реки.

Оттуда доносились крики. Знакомые голоса, искаженные болью и неверием.

— Отец! Нет! Прошу тебя!

Это был Стефан. Его голос, обычно такой мягкий и спокойный, был пронзен сталью предательства.

Аля прижалась лбом к коре, чувствуя, как дерево будто пульсирует в такт ее бешеному сердцу. Она должна была бежать. Она должна была помочь. Но ноги стали ватными, пригвожденными к земле леденящим страхом.

Она видела его. Своего отца. Джузеппе Сальваторе. Человека с лицом из бронзы и сердцем из камня. Он шел к церкви с факелом в руке, и его поступь была тяжелой и безжалостной. В его глазах не было ни любви, ни сожаления. Лишь фанатичная уверенность в своей праведности.

— Вы больше не мои сыновья! Вы — порождение дьявола! Чудовища! — его голос гремел, заглушая треск пожираемого огнем дерева.

И тогда раздался другой голос. Хриплый, полный ярости и горькой насмешки. Деймон.

— Наследственность — интересная штука, отец! Посмотри на себя! Кто здесь настоящее чудовище?!

Аля сглотнула комок в горле. Она ненавидела его в этот момент. Ненавидела своего отца за его жестокость, за его слепоту. Она знала, чем стали ее братья. Кэтрин, та загадочная и прекрасная девушка, рассказала ей шепотом, с улыбкой, полной тайны. Аля не испугалась. Для нее Деймон и Стефан всегда были героями, ее защитниками, ее всем. Они не изменились. Они просто стали... сильнее.

Но для Джузеппе они стали грехом, который нужно сжечь.

Пламя уже лизало стены, вырывалось из окон, поднимаясь к небу кроваво-оранжевым заревом. Крики изнутри стали тише, превратившись в хриплые, захлебывающиеся стоны. Дым валил гуще, и Аля зажмурилась, зажимая ладонью рот, чтобы не закричать, не выдать себя.

Когда она снова открыла глаза, церковь была объята огненным штормом. А на пороге, отчетливо видимый в адском свете, стоял Джузеппе. Он смотрел на свое творение, и на его лице не было ни боли, ни сомнения. Лишь холодное, леденящее душу удовлетворение.

И в этот миг его взгляд скользнул по деревьям и на долю секунды встретился с ее взглядом.

Аля застыла. В его глазах она не увидела ни удивления, ни любви к дочери, застигшей его за убийством ее братьев. Она увидела лишь предупреждение. Суровый, безмолвный приказ молчать. И что-то еще... что-то такое древнее и жестокое, что ее кровь превратилась в лед.

Он отвернулся, как от назойливой мухи, и ушел в ночь, оставив за собой погребальный костер своих детей.

Огонь бушевал еще час. Аля не двигалась. Она смотрела, как рушится крыша, как чернеют балки, как ее мир превращается в пепел. Ветер доносил до нее странный, сладковатый запах — запах гари и чего-то еще, чего она не могла понять.

Когда от церкви остались лишь дымящиеся головешки, ее ноги наконец сдвинулись с места. Она подошла ближе, обжигая лицо жаром, все еще исходящим от развалин. Слез не было. Внутри была лишь пустота, холодная и безмолвная, как могила.

Она наступила на что-то мягкое. Это был обгоревший шелковый платок, вышитый инициалами Деймона. Ее подарок на его последний день рождения.

Она подняла его, и пальцы сжали черную, хрупкую ткань так сильно, что она рассыпалась в прах.

И в этой тишине, нарушаемой лишь потрескиванием углей, родилась новая Алисия Сальваторе.

«Они не чудовища», — прошептала она беззвучно, пепел оседая на ее щеках. — «Они — мои братья. А он... он — ничто».

Пустота внутри начала заполняться. Не горем. Нет. Чем-то твердым, острым и безжалостным. Сталью. Ненавистью. И дикой, неукротимой решимостью.

Она повернулась спиной к дымящимся руинам и посмотрела в сторону темного леса, который вел прочь от Мистик Фоллс.

«Я найду вас», — пообещала она теням, в которых, как она верила, души ее братьев все еще витали. — «И я сделаю так, чтобы он пожалел. Чтобы все они пожалели».