1 часть: бумажный кораблик

В Хогвартсе было тихо. Вечерние сумерки опускались на замок, окрашивая каменные стены в оттенки пепла и индиго. В гостиной Слизерина, утопающей в зеленоватом свете подводного озера, было почти безлюдно. Только у дальней колонны, съежившись в огромном кресле, сидела она.

Ева.

Она была похожа на забытую вещь. Миниатюрная, почти кукольная — ее рост едва доставал до плеча большинству сокурсниц, а тонкие запястья терялись в рукавах мантии, которая была ей велика на два размера. Возможно, она нарочно покупала вещи на вырост, чтобы прятаться в них, как в панцире. Ее лицо, обрамленное пепельными волосами, вечно было опущено вниз. Она смотрела в пол, в книгу, в свои руки — куда угодно, только не в глаза другим людям.

Она была третьекурсницей, но вела себя как первокурсница, потерявшаяся в большом мире. Замкнутость Евы была не просто чертой характера — это была ее броня. Над ней шептались: «странная», «тихоня». Малфой иногда бросал в ее сторону колкие фразы, но быстро терял интерес, потому что она не давала никакой реакции. Она просто съеживалась еще сильнее, превращаясь в маленький серый комочек.

Но была одна деталь, которая выдавала в ней ребенка, застрявшего в теле подростка. Ее инфантилизм проявлялся в мелочах: она носила с собой старую, потрепанную плюшещую сову, которую прятала в сумке, когда кто-то проходил мимо. Она грызла кончик пера, когда волновалась, и, если её кто-то окликал, она вздрагивала всем телом, как лесной зверек.

Северус Снейп ненавидел такие проявления слабости. Или, по крайней мере, он убедил себя в этом.

В тот вечер он, как обычно, патрулировал коридоры и проверял гостиные. Его взгляд скользил по пустующим креслам, пока не наткнулся на нее. Она сидела, сжавшись в клубок, и что-то чертила на пергаменте. Он остановился.

— Мисс... Ева? — его голос прозвучал резко, как удар хлыста.

Она вздрогнула. Перо выпало из ее пальцев, и она так резко подняла голову, что ударилась затылком о спинку кресла. В ее распахнутых глазах цвета мутного янтаря мелькнул панический ужас. Она не ответила. Она просто смотрела на него, разинув рот, и Снейп заметил, что она побледнела еще больше, если это было возможно.

— Комендантский час уже пятнадцать минут назад, — произнес он, делая шаг вперед. Он возвышался над ней, как скала. — Извольте объяснить, почему вы не в спальне?

Ева открыла рот, чтобы что-то сказать, но из горла вырвался только тонкий, сдавленный писк. Она снова посмотрела вниз, на свои руки, и нервно скомкала край своей слишком большой мантии. Снейп нахмурился.

Каждую секунду ее молчания он воспринимал как личное оскорбление. Но вместо того, чтобы взорваться от гнева, он заметил странную вещь. Она не была дерзкой. Она не была вредной. Она была... потерянной. Как щенок, которого выбросили на улицу.

— Я... я не заметила времени, профессор, — прошептала она наконец. Голос был тонким, почти детским, и от этого голоса в груди Снейпа шевельнулось что-то темное и первобытное. Не жалость. Желание сломать или, наоборот, защитить.

— Не заметили, — эхом повторил он насмешливо. — Очевидно. Ваша невнимательность стоит вам десяти баллов. Слизерин теряет баллы из-за вашей рассеянности.

Она кивнула, не поднимая глаз. Она не спорила. На ее глаза навернулись слезы, но она их сдержала, закусив губу так сильно, что на коже выступила капелька крови. Снейп заметил это. Кровь на бледной коже выглядела особенно ярко.

Он отвернулся, собираясь уйти, но затем его взгляд упал на стол, за которым она сидела. Там лежал листок. Это был не учебный конспект. На нем была нарисована карикатура — забавный, неуклюжий Бэзилик, который пил чай из большой чашки. Это было по-детски наивно, но в рисунке чувствовалась большая аккуратность.

— Что это? — резко спросил он, выхватывая листок из-под ее дрожащей руки.

Она вскочила, пытаясь достать его, но он был слишком высоко.

— Профессор, прошу, отдайте! — в ее голосе впервые послышалась паника. Настоящая паника. — Это просто глупости! Это... я рисую, когда волнуюсь.

Снейп посмотрел на рисунок, потом на нее. Плюшевая сова, выглядывающая из ее сумки. Детские рисунки. Панические атаки от прикосновения. Инфантилизм. Ему было противно от того, что это вызывает в нем какой-то хищный интерес. Он видел в ней беззащитную жертву, и его темная натура, та часть, которую он тщательно прятал под маской строгого профессора, жаждала взять эту жертву под контроль.

— Глупости, говорите? — тихо сказал он, наклоняясь к ней так близко, что она почувствовала запах зелья и старого пергамента. — Если вы будете тратить свое время на подобные ребячества, вместо того чтобы учить Зельеварение, вы не сдадите С.О.В. даже с третьей попытки.

Он хотел разорвать бумагу, но зачем-то положил ее в карман своей мантии.

— Вы лишаетесь еще десяти баллов за несоответствующее поведение в гостиной. А завтра в восемь вечера вы явитесь в мой кабинет для отработки. Вы будете мыть котлы, — его голос был ледяным. — И без возражений, мисс Ева.

Она стояла, дрожа, и мелко кивала. Она выглядела такой крошечной. Снейп снова почувствовал тот странный трепет. Ему хотелось, чтобы она посмотрела на него, чтобы в этих мутно-желтых глазах отразился только он.

— Вы меня поняли? — рявкнул он.

— Д-да... профессор Снейп, — прошептала она.

Он развернулся и быстрым шагом вышел из гостиной. Сердце билось ровно, но в голове пульсировала одна мысль: она будет в его кабинете. Одна. Он сможет наблюдать за ней, изучать ее страхи и ее слабости.

Северус Снейп не знал тогда, что эта маленькая, запуганная девочка с инфантильными чертами станет его самым главным наваждением. Он еще не знал, что в тот день, когда он забрал ее рисунок, он фактически забрал себе ее душу.

А Ева, оставшись одна в пустом кресле, уткнулась лицом в колени и беззвучно заплакала. Она боялась его до дрожи в коленях, до тошноты. Но в глубине души, там, где жила та маленькая девочка, которой никто никогда не дарил тепла, она чувствовала что-то еще. Его голос, хоть и суровый, заставил ее почувствовать себя замеченной. Впервые за три года кто-то в Хогвартсе не просто прошел мимо, а остановился и посмотрел на нее.

Этот вечер стал началом конца ее одиночества.

---