Глава 4: Отцовский вопрос

Флэшбек начинается без предупреждения — как обычно бывает с воспоминаниями, которые предпочли бы, чтобы их не трогали.

Двадцать с лишним лет назад. Та же кухня, только обои другие, и вместо взрослой Алисы в углу — коляска, в которой годовалая Алиса деловито грызёт погремушку, полностью равнодушная к разворачивающейся вокруг драме.

Инна Петровна — моложе, без седины на висках, но с тем же лицом человека, который уже тогда предпочитал факты эмоциям — сидит за столом напротив мужчины, которого мы никогда раньше не видели прямо, только в пересказах. Назовём его условно — Марк, хотя в кадре его имя никто не произносит, будто оно того не стоит.

— Ты уверена, что хочешь развод именно сейчас? — спрашивает Марк, нервно постукивая пальцами по столу. — У нас же ребёнок.

— У нас будет второй ребёнок через полгода, — спокойно поправляет Инна Петровна, не отрывая взгляда от бумаг, которые заполняет с той же методичностью, с какой позже будет заполнять дело на Дилана. — Это не аргумент против развода. Это аргумент за него.

— Ты серьёзно собираешься растить двоих одна?

— Я уже сейчас ращу двоих практически одна, — отвечает она, не повышая голоса. — Разница только в том, что после развода мне не нужно будет готовить на тебя ужин.

Марк долго молчит, глядя в окно.

— Хорошо. Но второго я забираю с собой.

Именно в этот момент Инна Петровна впервые за всю сцену поднимает взгляд от бумаг — не яростно, не с угрозой, а с чем-то вроде искреннего любопытства, будто ей предложили нелепую гипотезу, которую даже интересно опровергнуть.

— Не заберёшь, — говорит она просто.

— Почему? У меня есть права.

— Потому что через месяц после рождения ты поймёшь, что тебе неинтересно ничего, что не связано с тобой самим, и уедешь сам, без всякого суда. — Она возвращается к бумагам. — Я просто экономлю нам обоим время на судебные тяжбы.

Марк уходит хлопнув дверью — единственная сцена во всём флэшбеке, где кто-то повышает голос, и то не она.

*Титры прыгают вперёд — год спустя.*

Инна Петровна на той же кухне, теперь с двумя детьми: Алиса чуть подросла и ковыляет вдоль дивана, а на руках у матери — младенец, которого мы узнаём как Джареда только по context clues (по характерному раздражённому прищуру, уже тогда узнаваемому).

В дверь звонят. На пороге — Марк, с чемоданом.

— Я забираю его, — говорит он, без предисловий, глядя строго на младенца, но не на Инну. — Мне предложили контракт за границей. Хорошие деньги. Ему там будет лучше.

Инна Петровна смотрит на него долгую паузу — ровно ту же паузу, которую двадцать лет спустя будет держать перед тем, как поставить галочку в бланке на Дилана.

— Забирай, — говорит она наконец, передавая ребёнка без всякой борьбы, что явно сбивает Марка с толку — он явно готовился к скандалу, а получил логистическую операцию.

— Серьёзно? Просто так?

— Ты всё равно вернёшься без него через год, максимум два, — говорит она, уже отворачиваясь к плите, где закипает чайник. — Так что не вижу смысла спорить сейчас. Только один момент. — Она оборачивается, и вот тут в её голосе впервые за всю сцену проскальзывает что-то похожее на настоящую эмоцию — не гнев, а холодная деловая ясность. — Если ты хоть раз скажешь ему, что я умерла — я узнаю. И тогда мы поговорим уже совсем не так вежливо.

Марк на секунду замирает, будто взвешивает, стоит ли переспрашивать, но потом просто кивает и уходит, увозя ребёнка, о котором вся семья будет вспоминать следующие двадцать с лишним лет как о теме, которую лучше не поднимать за ужином.

*Возврат в настоящее.*

Инна Петровна — та же, только с сединой и морщинами — сидит за тем же столом, только теперь напротив неё не Марк, а чашка остывшего чая и открытая папка, куда она методично вносит новую строчку, добавляя к делу Дилана ещё один пункт, никак не связанный с ним напрямую: «выяснить точный адрес проживания М.».

Джаред, проходя мимо кухни с кружкой чая, замечает эту строчку боковым зрением.

— Мам. Ты же не собираешься искать отца ради мести.

— Не месть, — отвечает она, не поднимая головы. — Уточнение фактов. Он соврал тебе, что я умерла. Это профессиональная небрежность с его стороны — я слишком известна в узких кругах, чтобы врать про мою смерть было легко проверяемым враньём. Меня это оскорбляет не как мать, а как специалиста.

Джаред фыркает, наливая себе чай.

— Только ты могла оскорбиться враньём о собственной смерти с профессиональной, а не с личной точки зрения.

— Личная точка зрения непродуктивна, — отвечает Инна Петровна, закрывая папку. — А продуктивность экономит время.