18. Ждать приходится недолго.

Эти зеленые глаза — настойчивые. Такие глубокие. Невероятно красивые. От такого взгляда невольно начинаешь заикаться, покрываться потом и задумываться о смысле жизни — причём одновременно. Вот и поговорили.

— Я поняла… Я всё… кхм… я всё понимаю. Я сейчас уеду, — выдавливает Кларк, чувствуя, как её голос становится тоньше комариного писка.

Лекса слегка нахмурилась. Или показалось?

С её лицом никогда не поймёшь. Это вам не эмоции обычного человека — это дипломатический протокол в чистом виде. Иногда Кларк кажется, что Лекса тренировалась перед зеркалом: «А теперь выражение "я не зла, я разочарована" — дубль семь!»

— Только сначала бульон допью… — мямлит Гриффин и утыкается в кружку.

— Ты хочешь уехать?

Вопрос поставил в ступор. А что, есть выбор?

— А ты… вы… ты нет?

— Что произошло вчера? — спрашивает Лекса. Голос ровный, как покрытие этой ебучей глянцевой кружки, в которую уткнулись голубые глаза и не смеют подняться.

— Виски…

— Почему?

— Вы… ты… вы… — Ох, в пизду сейчас пытаться выстроить нормальную речь про «нехуй было от меня откупаться». Легче сказать: — Я… случайно.

«Случайно» выпила пол-литра. «Случайно» поцеловала. «Случайно» пожелала смерти Маркусу — или что она там сделала? Кларк мысленно пиздит себя ногами.

— Кларк. Ты понимаешь, что у меня уже достаточно проблем из-за тебя?

— Угу, — пропищала Кларк, сдерживая слёзы и содержимое желудка на своих местах.

— И их будет только больше.

— Угу.

— И ты понимаешь, что я буду всё отрицать?

— Угу.

— Никто не должен знать, Кларк.

— Угу.

— И тебя это устраивает?

— Угу, — слезинка выкатилась из глаза. Кларк уже давно не смотрела на Лексу. Старалась глубоко дышать, чтобы не испепелиться на месте. У неё сейчас температура тела, наверное, как у ядерного реактора в день аварии.

Но ладонь Лексы коснулась её щеки, а большой палец стёр эту влажную дорожку.

— Тебя устраивает?

Кларк подняла голову. Что устраивает?! То, что Лекса только что коснулась её, — очень устраивает! А Лекса о чём вообще говорила? После «у меня дохуя проблем из-за тебя — малолетней пьяни» в голове Кларк всё перемешалось, как салат в миксере на максимальной скорости.

— Что…

— Такие отношения? Разве тебя устраивают?

— С… с вами!?

— Кларк, я не…

— Да, пожалуйста! — выпаливает Кларк так громко, что Марк на ковре поднимает голову и смотрит на неё с интересом зоолога, обнаружившего новый вид.

— Я прочитала твои заметки и…

— Какие за… — не понимает Гриффин. — НЕТ!

— Да.

Если бы не тупая кружка с бульоном, Кларк схватила бы подушку и спряталась в ней, как страус. Но пока — только закрыла глаза свободной ладонью и издала звук, похожий на умирающего кита, который случайно нажал на клавишу синтезатора:

— ММММММММММ!

Марк, недолго думая, подползает и тыкает её пальцем в плечо.

— Мааам, Каляк остаица? — Марк разворачивается к матери с видом человека, который привык, что все вопросы решаются через главнокомандующую.

Перевод: «Кларк останется с нами на всю жизнь, чтобы играть со мной в динозавров, потому что издаёт примерно такие же звуки, но я её не боюсь?»

— Если захочет.

— ХОЧУ! — Кларк отвечает слишком быстро и слишком громко. Марк радостно кивает и опускается на пол к своим игрушкам, удовлетворённый ответом.

Наступает тишина.

Та самая тишина, в которой можно услышать, как стучит сердце Кларк. И как Лекса сдавленно выдыхает, будто только что подняла штангу.

— Ты прочитала мои заметки, — говорит Кларк. Это не вопрос. Это приговор.

— Да.

— Все?

— До последнего искажённого слова.

— Я не искажала там слова…

— Перечитаешь — поймёшь.

Кларк вновь закрывает лицо свободной рукой. Она хочет умереть. Не завтра. Не через час. Прямо сейчас. Чтобы её разорвало на молекулы и эти молекулы развеялись по ветру.

— Там было про «ходячий феромон»… — шепчет она в ладони, вспоминая записи. Слава богу (который, видимо, существует), там не было «я сладенько подрочила на неё этой ночью», «и сегодня», «и сегодня», «и завтра тоже подрочу😉». Слава богу, что Кларк иногда стыдится самой себя.

— Было.

— И про то, что я молюсь на тебя.

— Икона, да. Я запомнила.

— Лекса, пожалуйста, прекрати.

— И про «стерва».

— Я УМОЛЯЮ.

Кларк отнимает руку от лица. Смотрит. Лекса уже стоит у плиты, спиной к ней. Варит, кажется, кашу. Или суп. Или зелье приворота — в случае Лексы всё возможно.

— Пей бульон.

Кларк допивает бульон. Ставит кружку на столик. Кружка предательски дребезжит.

— Твои руки трясутся, — замечает Лекса, даже не оборачиваясь. У неё, блять, радар на спине.

— Это от похмелья, — врёт Кларк. На самом деле от того, что Лекса стоит в этом своём домашнем образе, который Гриффин так обожает. В кофте, на которой, скорее всего, осталась капелька слюны Кларк после ночи. И внутри, как обычно, крутятся лопасти вертолёта.

— Мм.

Лекса подходит. Забирает кружку. Кларк дышит через раз. Лекса делает вид, что не замечает.

— Есть будешь?

— Не могу. Меня вывернет.

— Я про нормальную еду. Не сейчас. Через час.

— Я не…

— Через час ты поешь, Кларк.

Она кивает. Потому что спорить с Лексой в этом состоянии — можно, но травмоопасно.

Через час Лекса ставит перед ней тарелку рисовой каши на воде. Без масла. Без сахара. Самую безвкусную, какую только можно вообразить.

— Это лекарство, — поясняет она, видя лицо Гриффин, — Не для удовольствия.

— А для чего тогда вообще еда, если не для удовольствия? — философствует Кларк, ковыряясь ложкой.

— Для выживания. Ешь.

Ещё через пару часов.

Марк, утомившись спасать Кларк словесно, переходит к активным действиям.

Он приносит все свои игрушки. Все. Кларк не знала, что у одного ребёнка может быть столько игрушек. Даже за две недели не успела узнать. Это не квартира, это филиал детского магазина.

— Это тиланозавл, — показывает Марк, протягивая динозавра. — Он кусь-кусь.

— Надеюсь, не сильно?

— А ты плохая?

— Сегодня — да, — честно признаётся Кларк. — Очень плохая. И болею...

Марк задумывается. Потом кивает с видом судьи, вынесшего пожизненное:

— Я ибя лечить буду.

Марк — видимо, насмотревшись на маму, которая лечит Кларк активированным углём, бульоном и кашей, — решает, что лучший способ исцеления — это игрушечный шприц, игрушечный стетоскоп и игрушечный градусник, который Марк пытается засунуть в Кларк.

— Отклой ьотик, — командует он.

— Марк. Не пихай Кларк в рот пластик, — объявляется Лекса, которая сидит за стойкой с документами и ноутбуком.

Марк вздыхает. Откладывает градусник. Достаёт стетоскоп и прикладывает его к груди Кларк. Слушает. Очень серьёзно. Потом переводит на живот. Потом на лоб.

— Там сердце бьётся? — спрашивает Кларк.

— Очень гломко, — кивает Марк.

Кларк бросает взгляд на Лексу. Сердце бьётся ещё сильнее, чем «очень гломко».

Ещё через пару часов Кларк засыпает. Организм сдаётся после битвы с виски, стыдом и Марком. Она валится на подушку и вырубается за три секунды.

Просыпается от того, что ей жарко.

Очень жарко.

Сначала Кларк думает, что это температура. Но потом открывает глаза и понимает: на ней два пледа и одеяло. И все они заправлены так аккуратно, что не вылезешь.

Лекса сидит там же. Читает книгу. Делает вид, что не замечает, что Кларк проснулась.

— Ты меня укутала, — хрипло говорит Кларк.

— Ты дрожала.

— Я не дрожала.

— Ты дрожала, Кларк. У тебя зубы стучали. Я не могла сосредоточиться на книге.

— Спи, — говорит она.

— Не хочу.

— Тогда молчи.

— Ладно.

Весь оставшийся день они молчали.

Не то чтобы молчали — они существовали в одном пространстве, но звукоизоляция между ними была толщиной в бетонную стену. Кларк чувствовала каждое движение Лексы затылком. Лекса, кажется, чувствовала каждый взгляд Кларк спиной. Это напоминало танец, где оба партнёра делали вид, что танцуют с кем-то другим.

Кларк засыпала. Просыпалась. Засыпала. И так много раз.

Очередной раз проснулась уже ближе к ночи.

В комнате темно. Только свет от экрана. Лекса лежит рядом. В руке у неё айфон, она переписывается с кем-то. Сосредоточенно. Брови чуть сведены.

Кларк придвигается. Осторожно. На два сантиметра. Героический поступок века.

И видит.

Роб.

Сука. Ну сука. Ну сука. Тысячу раз сука.

Телефон ослепляет два лица. Лекса чувствует дыхание Кларк на плече, но не отодвигается. Не меняет позы. Только говорит — спокойно, ровно, как будто обсуждает погоду:

— Ты хотела знать. Роб — мой старый знакомый. И сейчас стал очень навязчивым…

— Как я?

— Хм. — Лекса делает паузу, и в этой паузе Кларк успевает мысленно объяснить Робу на пальцах, где его место. — Не настолько.

Кларк спокойно выдохнула. Ну, это, наверное, был не комплимент. Но всё равно. Она не в одной лиге с Робом. Уже победа.

Она, конечно же, шарила всю инсту этих двоих. Но ни у Роба, ни у Лексы нет ни единой совместной фотографии. Почему-то. Странно.

Очень странно.

Подозрительно.

Лекса дописывает пару предложений. Кларк не читает. Она же правильная.

Нет. Она не правильная. И прочитала бы. Просто Лекса отводит экран под таким углом, что даже Штирлиц позавидовал бы.

Но Кларк всё равно краем глаза успевает заметить: «как дела», «Маркус» и — самое поганое — «спокойной ночи».

Спокойной ночи, блять.

Лекса откладывает телефон. Поворачивается на спину. Смотрит в потолок. Кларк лежит рядом, кипя от ревности, но старается дышать ровно.

— Спокойной ночи.

— Спокойной ночи.

Лекса поворачивает голову. Их лица теперь в двадцати сантиметрах. Кларк видит каждую ресницу. Видит, как блестят глаза. Видит губы — чуть приоткрытые.

Потом Лекса медленно выдыхает и отворачивается обратно к потолку.

Не закрывает глаза. Может, она чего-то ждёт?

— Я ради тебя на всё готова, — шепчет Кларк в темноту. Голос ломается. — И я больше не буду пить, — продолжает, потому что если уж признаваться, то по полной. — Я не буду курить. Только, пожалуйста…

— Пойдём… покурим? — перебивает Лекса.

Кларк зависает. Сказать «я только что поклялась не курить»? Сказать «ты издеваешься»? Сказать «да»?

— Пойдём, — не сомневаясь, отвечает Гриффин. Потому что для Лексы она готова даже нарушать собственные клятвы. Особенно если они были даны три секунды назад.

Они встают с дивана. Лекса бесшумна, как ниндзя. Кларк — как слон в посудной лавке. Она натыкается на столик, чертыхается, ловит на себе взгляд Лексы.

— Я просто ещё не проснулась, — шипит Кларк. — Это похмелье.

— Это ты.

В кармане шорт (которые Лекса уже прибрала на открытую полочку в шкафу — идеальный порядок, бесит до зубовного скрежета) где-то точно была последняя сигарета Сары. Мятая. Всего одна. Но есть.

Кларк нащупывает её. Спасибо, Хейз, ты, конечно, дура, но сигарету заныкала знатную.

Они выходят на общий балкон.

Холодный воздух бьёт в лицо. Кларк вдыхает полной грудью — в первый раз за сегодня. Ночной город шумит внизу. Где-то сигналит машина, где-то играет музыка, где-то смеются. А здесь — тишина. Другая. Та, которая бывает перед чем-то важным.

Восьмой этаж. Свет вывесок отражается в лужах. Ветер треплет волосы Лексы, и она не убирает их — просто стоит, облокотившись о перила, и смотрит. Как античная статуя. Если бы античные статуи курили и имели привычку разрушать жизни студенток. (Ну, вообще наоборот. Да и никто ничего не разрушал, так-то, если уж на то пошло.)

Кларк закуривает. Затягивается. Горько. Дым лезет в лёгкие, но это приятно — хоть что-то, кроме стыда. Выдыхает. Протягивает сигарету Лексе.

Та берёт. Длинные пальцы обхватывают фильтр. Их пальцы почти соприкасаются. Кларк чувствует холод — Лекса замёрзла, но не показывает. Затягивается — медленно, будто пробуя на вкус сам момент. Выдыхает. Дым растворяется в ночи. Передаёт обратно.

Стоят прямо напротив друг друга. Лекса — облокотившись о перила, Кларк — ровно перед ней.

Кларк смотрит на руку Лексы. Долго. Целых три секунды. Тянется. Обхватывает холодные пальцы.

Пальцы Лексы действительно холодные. Как лёд. И не двигаются. Не сжимают в ответ. Но и не выдёргиваются.

— Я скажу сразу. Я не тактильный человек, Кларк.

Кларк убирает руку. Быстро. Словно обожглась.

— Извини… просто… мне постоянно хочется коснуться тебя. Всегда.

Она не смотрит на Лексу, когда это говорит. Потому что если посмотрит — разобьётся.

Как будто бы всё хорошо — Лекса не прогоняет. Но и красную дорожку не расстилает.

Чувствуется эта тяжесть. Она висит в воздухе плотная, как дым. Потому что уже давно проблемы Лексы — проблемы Кларк. А сейчас ответственность ещё сильнее. Потому что они теперь пара? Или нет. Или «никто не должен знать» — это единственное, что у них есть.

— Лекса, а мы…

— Я замужем, Кларк, — словно читая её мысли, отвечает Блейд. Голос ровный, почти безжизненный. В нём нет оправданий. Только факт.

— Но это же… просто на бумагах.

— Ты ещё не понимаешь, но наша жизнь и состоит из дурацких бумажек.

— Правда, не понимаю. И не хочу понимать.

— Ты надулась сейчас, как ребёнок.

— Я не ребёнок! — голос срывается, и Кларк ненавидит себя за эту детскую нотку.

— О нет, Кларк… Ты ребёнок. Беззаботный ребёнок. — В голосе Лексы нет осуждения. Есть усталая нежность. И от этого ещё больнее.

— Это ты строишь из себя проблемного взрослого!

— Что? — Лекса поднимает бровь. Чего-чего, а нападений в ответ она не ожидала. Обычно все перед ней пасуют.

— Что слышала.

— Выражения, Кларк.

— Это я ещё с цензурой. Я очень сдерживаюсь. Радуйся!

— Гриффин.

— Хуиффин!

Лекса замолкает. Смотрит. В темноте её глаза блестят — то ли свет вывесок, то ли что-то ещё. Кларк не может разобрать. И боится пробовать.

Лекса отвечает:

— Ты всегда гнёшь свою линию и ни под кого не подстраиваешься, даже если тебе это выходит боком.

Кларк молчит. Набычилась. Но молчит. Потому что Лекса права. Потому что она всегда во всём права. Самая умная нашлась. А могли просто поцеловаться на этом балконе с одной сигаретой на двоих. Без разговоров. Без «я замужем». Без этой тянущей боли в груди.

— Я уважаю, когда человек не изменяет своим принципам. Просто делай это не во вред себе.

— Как скажете, мисс Блейд. При вас больше ни одного мата, — выпаливает злая блондинка. Бесит всё. Бесит эта её снисходительность. Бесит, что она права. Бесит, что Кларк всё равно хочет её. Бесит, что ничего не может сделать с этим.

— Дело не в мате, Кларк.

Лекса отлипает от перил и подходит к девушке. Забирает сигарету. Их пальцы соприкасаются — на секунду, на выдох. Лекса затянулась. Выдохнула дым. Медленно. Прямо в сторону. Но Кларк всё равно чувствует запах — табак и мята.

— Делай это не во вред… нам.

Кларк замерла.

«Нам».

Она сказала «нам».

Кларк не дышит. Не моргает. Внутри всё обрывается и собирается заново — в другом порядке, в другой конфигурации, в другой жизни, где это слово имеет право на существование.

Она смотрит на губы Лексы — на те самые, которые только что вновь обхватили сигарету. Влажные от дыма. Чуть приоткрытые. Она хочет поцеловать их. Прямо сейчас. Она хочет вжаться в эту девушку и никогда не отпускать. Хочет забыть про её мужа, про бумажки, про «никто не должен знать». Хочет просто — быть. Рядом. С ней.

Но Лекса тушит сигарету о перила. Рукав слегка задирается. Синяк. Тёмный на запястье. Лекса быстро поправляет кофту.

И выходит с балкона первой.

Кларк стоит ещё минуту. Смотрит на окурок. На пустое место у перил, где только что стояла Лекса. А в глазах всё ещё мелькает её синяк, словно она долго смотрела на лампочку. Закрывает глаза — отпечаток пальцев Маркуса. И всё это воспринимается как призыв к убийству.

И идёт за ней.

Заходит в квартиру.

— Это он сделал?

— Кларк, ложись спать.

— Лекса. Ты же снимешь побои, верно?

— Я не буду этого делать.

— Чо. Почему?!

— Кларк, тебе не нужно в это лезть.

— Нужно!

— Успокойся. Ты сделала уже достаточно.

Лекса ложится на диван. Кларк ложится рядом. Обнимает. Плевать, что она там говорила про тактильность.

— Я его отпизжу лично!

Плевать, что она там говорила про выражения.

— Он не заберёт Марка! — продолжает Кларк.

— Ему не нужен Марк… Ему нужна я. И статус.

— Он поднимал руку раньше?

Лекса молчит.

— Ты же расскажешь судье?… Это огромный шанс прижать этого… — она сдержалась от «ебланища». — Это не слабость, Лекса… Ты должна сказать. И ты станешь свободна… И Марк останется с… нами.

Кларк выбирается из объятий. Потому что Лекса не обнимает в ответ. Потому что она предупреждала про тактильность.

А Гриффин не хочет навязываться. Ей остаётся только ждать.

Ждать приходится недолго.

Кларк не успевает развернуться от Лексы, как она приближается, и их губы соприкасаются в тёплом трепетном поцелуе.