12. Рядом.

Лекса убирала тарелки после ужина. Всё так же неторопливо, словно ловила релакс от домашнего быта после долгого рабочего дня.

— Вы так вкусно готовите. Меня вот вообще лучше к плите не подпускать! — объявляется Кларк, потому что сидеть в тишине вообще не в её манере. Она бы рассказала пару случаев, да слава богу, что не рассказала.

— Это всего лишь салат с тунцом, Кларк... — уставши произносит мисс Блейд, — Ты ещё не ела мои по-настоящему изысканные блюда.

— Очень хотелось бы попробовать, — весело отвечает блондинка, пытаясь звучать задорно, непринуждённо...

— Сейчас не хватает на это времени. И я взяла больше часов в университете. Но думаю, ты заметила.

— Я же уже извинилась... — обиженно бормочет Кларк, невероятно расстроенная этим вектором диалога.

— Просто существуют рамки, Гриффин.

Кларк замолчала, в надежде, что преподавательница пробубнит свои излюбленные правила побыстрее, и они снова смогут разговаривать как счастливые люди после совместного ужина, когда вся ночь впереди.

— Неважно, — чувствует это молчание Лекса. — Я хотела сказать спасибо. Просто Марк... Он безумно боится грозы. Просыпается с каждым ударом молнии, а сейчас...

— Кажется, я умею выматывать до предела. Но он тоже старался, если честно... — блондинка улыбается. Улыбается потому Лекса сказала «спасибо», потому что Кларк молодец, что пережила этот день.

Улыбается, потому что находится рядом с Лексой. Лексой, которая её хвалит:

— Марк бывает как ураган, все знают. С ним нужно уметь находить общий язык. Это тяжело. И ты так хорошо справляешься.

Блейд закончила с уборкой тарелок в посудомойку и стала вытирать столешницы тонкой тряпочкой. Они и без того были чистые — так Кларк казалось. И либо Гриффин — свинья, которой плевать на каких-то пару крошек, либо Лекса нервничает. (Вариант «нервничает» звучит сексуальнее.)

Кларк сидит на высоком барном стуле, обняв свои ноги, согнутые в коленях. Это самая правильная поза. Других она не принимает. Ей удобно, и это главное.

— Мы с ним гуляли на детской площадке. Он чуть не убил пару детей и мою нервную систему, — со смехом начала Кларк. В её голосе слышалось что-то тёплое, почти материнское, хотя сама она этого не замечала. — А по приходе домой устроил песочницу прямо в коридоре! Знаете, если бы он не уснул после подобного — он не был бы человеком. Я считаю, всё очевидно. Очевидно, что господь сегодня благосклонен...

Лицо Лексы менялось на глазах. Сначала недоумение, потом что-то странное — смесь благодарности и... боли?

— Но я всё убрала! И постирала, и помыла! Вы не переживайте! — тут же серьёзно выпалила Гриффин. Ей снова не смешно. Сердце ёкнуло где-то в горле — вдруг переборола границу, вдруг сейчас последует безразличное «пожалуйста, иди домой».

— Просто меня удивляет твоё отношение к Марку и... — Лекса замолкает, вешает влажную тряпку на место. Пауза затягивается, и в ней слышно, как тикают часы на стене. — Даже его отец так не заботится о нём.

— Я вам уже говорила, что не стоит переживать из-за какого-то еб..!

— Кларк. — резко перебивает Лекса. Голос режет воздух, и блондинка физически вздрагивает на стуле. — Не выражайся.

Повисает тишина. Кларк закусывает губу изнутри.

— Но я с тобой согласна, — добавляет Лекса через пару секунд. Уже мягче.

Гриффин легла щекой на собственные колени. Волосы рассыпались по бёдрам, и кончики лежали на столе. Она просто любовалась Лексой, которая НАКОНЕЦ взглянула в сторону бутылки. Тёмное стекло тускло блестело в свете лампы. Кларк уже успела подумать, что зря обворовала Роба. Хотя не зря. В любом случае — пошел нахер. На что он рассчитывал?! Кто это вообще?! Она обязательно выяснит, а сейчас...

— А почему мы не открыли вино за ужином?... — спрашивает Кларк, когда Лекса достаёт бокалы. Два тонких стеклянных колокольчика, которые тихо звенят друг о друга.

И тут же жалеет, что вообще умеет говорить. Потому что получает молчаливо-убийственный взгляд.

— Сочетать красное вино с салатом?

Лекса достаёт штопор. Дорогой, электрический. Чёрный корпус, металлические детали, которые блестят, как хирургические инструменты. Винный набор аккуратно стоял на полке в шкафу.

— Ещё скажи, что ты из тех, кто запивает Вонголе крепким экспрессо.

— Нет, конечно! — тут же выкривает Кларк. Голос срывается на пол-октавы выше. Не потому что правда, а потому что она в душе не ебёт, что такое «Вонголе». Это вообще съедобное?

— Ну слава богу, — Лекса насаживает штопор на бутылку. Пробка мягко вытягивается спустя пару секунд — почти бесшумно, с каким-то неприличным для такого процесса изяществом. В руках Лексы всё идеально?

— Волшебство... — комментирует Кларк. Глаза округлились, как у ребёнка, который впервые увидел фокус.

— Ты никогда не видела подобного изобретения? — вновь недоумевает она.

Лекса берёт бутылку, аккуратно разливает вино. С той мягкостью, словно проработала сомелье лет десять. Тёмно-рубиновая жидкость ровно течёт на дно бокала.

Лекса явно знает, что и как нужно делать. А Кларк сидит на высоком барном стуле... и обнимает собственные колени. Все ведь на нём так сидят? Наверняка и Вонголе запила бы крепким экспрессо. Идиотка.

— Мисс... Блейд.

— М?

«Вот же сучка. Не поправила на "для тебя я Лекса, малышка"».

— Может, посмотрим фильм? Я вот невероятная фанатка ужастиков! — Кларк говорит слишком бодро, слишком громко для этого тихого вечера.

— Судя по твоей успеваемости, так и проходят все твои вечера. — Лекса садится за стол, напротив. Она берёт бокал и слегка раскачивает его по кругу. На стекле образуются тонкие винные ножки — красиво, как на картинке в дорогом журнале.

Кларк делает то же самое. Вот ровно то же самое. Ну какого хрена вино плещется через край?! Теперь на столешнице образовалось пара капель. Они расползаются тёмными пятнами.

— Ой...

Лекса терпеливо вздыхает и закатывает глаза. Не зло. Просто это Мисс Блейд. Она всегда злая. Отрывает салфетку и промокает мокрые следы.

— Доставай тетрадь.

— Что? Зачем?... — Голос Кларк срывается на испуганный писк. Сердце пропускает удар, потом бьёт где-то в горле.

— Будешь писать лекции.

Не так Гриффин представляла ночь с Лексой. Совсем, сука, не так.

— Но...

— Никаких «но». Я не хочу, чтобы у тебя были плохие баллы, Кларк. Я даю тебе шанс. Сейчас.

Гриффин ставит бокал, даже ни разу не отпив. Стекло глухо стукается о столешницу. Она плетётся к своему шопперу — он брошенный лежал на тумбе у входа. Достаёт тетрадь. Ручку.

Идёт обратно... Медленно. Очень медленно. Каждый шаг — как маленький бунт. Словно мисс Блейд успеет опьянеть за эти лишние секунды и станет домашней Лексой. Той, которая не заставляет писать лекции в девять вечера. Той, которая, возможно, улыбнётся и скажет: «Да ладно, расслабься».

— Побыстрее нельзя?

Тактика Кларк провалилась. В воздухе пахнет вином и чем-то горьким — то ли разочарованием, то ли просто вечерней прохладой от грозы. Она села на стул — в ту же позу. Раскрыла тетрадь на пустом листе. Белая бумага ослепляла в свете лампы.

Лекса тут же взяла её в руки, листая. Да как она смеет. Это не тактично!

— Философия... Правоведение... — проговаривала она, переворачивая страницы, пока у Кларк плавились щеки, — Номера каких-то телефонов... Строчки из песен... — и с каждым словом её голос понижался, — А, вот. Нашла. История искусств. Тема: «Искусство древнего Египта», — Переворачивает следующую страницу — пусто.

— Мда... — слегка в ахуе мисс Блейд, — Чтобы исправить все свои долги, тебе нужно ко мне переехать.

Она вообще понимает, что это НЕ УГРОЗА?!

Кларк нервно сглатывает. Какая же она молодец... Молодец, что вырвала её портрет из середины тетради.

Тетрадь вновь ложится на место.

— Я просто... Я просто часто пишу на отдельных листочках... — пытается оправдаться Кларк.

— И где они?

— Ну...

— Смысл писать, если они теряются, Гриффин? — Лекса нервно вздыхает и идёт к стеллажам. Берёт тетрадь. Обычная, восемьдесят листов. Обложка чистая голубая с какой-то каллиграфичной белой надписью, — Подарок. Эту тетрадь на экзамене я хочу видеть заполненной. И не философией с телефонными номерами. Только история искусств и дизайна, — на всякий случай уточнила Лекса, зная Кларк.

— А потом то мы посмотрим фильм? — надеется Гриффин, переходя на тонкий умоляющий голосочек. У Марка так получилось уломать Кларк на гребанную площадку.

— Я подумаю.

— Супер. Погнали!

Кларк осушила бокал разом. Горечь ударила по горлу. А лучше бы сразу ударила в голову.

Губы Лексы разомкнулись. Она наблюдала словно за актом вандализма. Издевательство над изысканным напитком! Эта студентка её когда-нибудь доведёт. (Дай бог до оргазма).

— Чтобы я больше никогда в жизни этого не видела, — угрожающе произнесла она.

Лекса делает глоток вина и начинает диктовать:

— Искусство Древнего Египта, — голос у неё ровный, почти сонный, но в нём что-то есть. Что-то, что заставляет Кларк невольно выпрямиться. — Они не знали слова «искусство». Для них это была не красота. Это была магия.

Лекса делает шаг в сторону. Потом другой. Начинает расхаживать за спиной Кларк — медленно, как хищник по клетке.

— Каждая статуя, каждый рельеф должен был работать. Сохранять душу. Защищать гробницу. Давать умершему вечную жизнь. — Она останавливается прямо за правым плечом Гриффин. Кларк чувствует её дыхание — тёплое, с винной ноткой. — Они не рисовали красиво. Они рисовали, чтобы жить вечно.

Кларк замирает. Ручка в пальцах застывает над тетрадью. Конечности холодеют — сначала пальцы на ногах, потом ладони, потом что-то холодное ползёт вверх по позвоночнику.

— Записывай, — тихо говорит Лекса. — Основные черты: фронтальность, каноничность, иерархичность масштаба.

Кларк пишет. Буквы получаются кривые, но она старается выводить ровнее. Ручка скрипит по бумаге — единственный звук, кроме голоса Лексы. Кларк не дышит.

— Фараон всегда выше всех, — продолжает та. Теперь её голос звучит откуда-то слева. Она перемещается, шаги почти неслышны на деревянном полу. — Даже если он сидит, а рядом стоит его жена. Он всё равно будет больше. Потому что он — бог. А боги не могут быть маленькими.

Лекса снова делает глоток. Кларк слышит, как плещется вино в бокале. Ей хочется обернуться, но она не смеет. Просто представляет, как эти губы мягко касаются стекла...

— А ещё они рисовали лицо в профиль, а глаз — анфас. Плечи — в фас, а ноги и руки — в профиль. Человек как будто вывернут наизнанку. Но для них это было правильно. Это была не ошибка. Это был способ показать всё самое важное одновременно.

— Им не нужна была правда, — тихо говорит Кларк. Не знает зачем, просто хочется слышать, что её голос не пропал.

Лекса замолкает. Секунда. Другая.

— Именно, — голос становится мягче, почти с улыбкой. — Им нужен был смысл.

Она снова появляется за правым плечом. Кларк чувствует, как холодеет шея — там, где если бы Лекса захотела, могла бы коснуться губами.

— Записывай дальше. Канон — система пропорций. Локоть, ладонь, палец. Всё рассчитано. Никакой случайности. Тысячи лет одни и те же правила. И знаешь что?

— Что? — шепчет Кларк. — «Что со мной происходит?»

— Это работает. Даже сейчас, когда смотришь на египетскую статую — ты чувствуешь. Не понимаешь, не объясняешь. Чувствуешь. Очень советую увидеть это своими глазами.

Ха. Подумаешь съездить в Египет. Да без б. На первых же выходных вечерком после смены в «Пирсе».

— А на парах вы не так интересно рассказываете... — вырывается у Кларк. Она даже не думала это говорить. Слова сами вылетели.

Лекса замирает.

— А ты слушаешь меня на парах?

Вопрос простой. Обычный. Но он бьёт больнее, чем если бы Лекса кричала. Кларк сжимает ручку так, что костяшки белеют. В горле пересыхает.

— Я... — начинает она, но Лекса уже продолжает.

— Египет, — голос снова ровный, будто ничего не случилось. — Ты записала основные черты?

Кларк кивает. Смотрит в тетрадь. Буквы расплываются — то ли от напряжения, то ли от чего-то ещё.

— Записывай дальше. Пирамиды. Сначала ступенчатые, потом правильные. Строили сто лет, не меньше. Без кранов, без бетона. Просто камни и люди.

Лекса подходит снова. Смотрит через плечо Кларк на то, что та пишет.

— Буквы корявые, — замечает она спокойно. — Переписывай.

— Но...

— Переписывай, Кларк. Я жду. И сядь наконец по-человечески. Всю спину убьёшь.

Гриффин вздыхает. Разгибает ноги, выпрямляется. Вновь наклоняется к столу. Берёт новую строчку, выводит каждую букву медленно, почти любовно. Ей кажется, что Лекса смотрит на её пальцы, на то, как они двигаются. От этого немеют кончики ещё сильнее.

— Хорошо, — наконец говорит Лекса. — Продолжаю.

Она снова расхаживает. Туда-сюда. Пьёт вино. Рассказывает про храмы Карнака, про легенды, про то, как жрецы прятали статуи богов в глубине святилищ. Про то, что простые люди никогда не заходили внутрь.

— Только жрецы. И фараон. Остальные стояли снаружи, во дворе, и смотрели, как жрец выносит статую в особые дни. Они даже не видели бога. Они видели только его тень.

— Это жестоко, — тихо говорит Кларк.

— Это власть, — поправляет Лекса. — Знание того, что ты никогда не увидишь главное, заставляет тебя верить. Ты не можешь проверить. Только верить.

Она останавливается. Ставит бокал на стол. Смотрит на Кларк — та чувствует взгляд спиной.

— Ты устала?

— Нет, — врёт Кларк. Глаза уже слипаются. Но она не признается. Ни за что. Она хочет послушать Лексу ещё немного.

— Хорошо. Тогда пиши дальше. Амарнский период. Фараон Эхнатон. Он решил сломать всё, что было до него. Запретил старых богов, ввёл одного — Атона, солнечный диск. Искусство стало другим. Живым. Неправильным. Потому что Эхнатону нужна была правда.

Голос Лексы становится тише, интимнее. Кларк не уверена, была ли эта информация на общих лекциях или Лекса продолжила дополнительно от себя.

— Но после его смерти всё вернули обратно. Статуи разбили. Имя стёрли. Потому что правда никому не нужна. Нужны правила. Нужна стабильность. Понятно?

Кларк кивает. Она пишет, и буквы получаются всё ровнее. Потому что теперь она знает — Лекса смотрит. И контролирует каждый завиток. Каждую чёрточку. С этой блондинкой только так.

И это была своеобразная забота со стороны Лексы. Кларк знала это где-то глубоко, там, где холод уже добрался до самого сердца. Лекса могла бы просто отпустить её спать. Могла бы сесть рядом и молчать. Могла бы — Кларк даже смеет мечтать — коснуться её руки. Вместо этого она заставляла писать. Учиться. Становиться лучше.

Но Кларк всё равно воспринимает это как пытку.

Потому что слушать голос Лексы, когда она говорит красиво и умно, чувствовать её дыхание на своей шее, знать, что она стоит прямо за спиной, — это хуже любой пытки. Это то, от чего хочется кричать. Или плакать. Или обернуться и сделать что-то, о чём она потом точно пожалеет.

— Не отвлекайся, — говорит Лекса, как будто читает мысли. — Мы ещё не закончили.

Кларк выдыхает. Поправляет тетрадь. И продолжает писать.

***

Проходит ещё какое-то время. И наконец Гриффин слышит заветное:

— Достаточно. На сегодня хватит.

Кларк выдыхает. Так глубоко, не дыша всю лекцию вообще. Ручка падает из пальцев. Тетрадь закрывается сама собой.

За окном всё тот же дождь. Тихий теперь, без истерик. Гроза уползла куда-то за горизонт и там теперь орёт на соседний район. А здесь только мягкое шуршание воды по крыше и стеклу. Ночь за окном совсем чёрная, но на кухне тепло и пахнет вином и чем-то домашним.

Кларк откидывается на спинку стула. Смотрит на Лексу. И медленно, с опаской, как человек, который тыкает палкой в спящего льва, спрашивает:

— А теперь-то мы посмотрим ужастик?

Лекса молчит. Вновь раскачивает вино. Любуется на рубиновую жидкость.

Кларк уже готовится к отказу. Собирает внутри себя обиду. Но Лекса вдруг пожимает плечами.

— Хорошо. Выбирай любой. Я не смотрела никаких. Мне без разницы.

У Кларк отвисает челюсть. Она даже не знает, что делать с таким количеством счастья, которое резко прилило к голове. Кажется, если она сейчас встанет, то просто улетит. И это с учётом того, что Кларк почти не пила вино. Ей хватило одного только запаха Лексы, чтобы опьянеть.

— ЛЮБОЙ? — переспрашивает она. — ВЫ СЕРЬЁЗНО?

— Не кричи. Марк спит.

Кларк зажимает рот руками. Кивает. Глаза огромные, как у совы, которая нашла целую мышиную ферму.

Лекса тем временем идёт к шкафу. Открывает дверцу. Достаёт оттуда что-то белое, аккуратно сложенное. Пижама. Той же фирмы и фасона, что и зелёная на ней. Такая же мягкая, такая же дорогая с виду. Кларк даже не знает, что такие слова, как «кашемир» и «шёлк», могут существовать в одном предложении с её фамилией.

— Наденешь? — спрашивает Блейд, осматривая Гриффин с ног до головы.

Коричневый короткий топ, который еле прикрывает живот. Любимые дизайнерские джинсы с дырками.

— Я? Мне? Это? — она тыкает себя пальцем в грудь.

— Не хочу, чтобы ты спала в уличной одежде на моей постели, — честно отвечает Лекса. Без намёка. Без смущения. Просто факт: моя постель — святое, а твои джинсы видели бог знает что.

Кларк встаёт и берёт вещи. Молча. Потому что слова закончились. Забегает в ванную. Дверь закрывается с грохотом, но Лекса даже не вздрагивает — привыкла уже к этой торнадо на двух ногах.

Проходит двадцать секунд. Может, тридцать. Кларк вылетает обратно — в белой пижаме, которая сидит на ней как влитая. Свои шмотки остались в ванной. Комком. На полу. Ей не хочется тратить время ещё и на уборку. В конце концов, ужастик сам себя не посмотрит.

— Ура! Ура ура ура ура! — радуется Кларк, подпрыгивая на месте. Пижама смешно колышется. Она подлетает к ноутбуку, который стоит на стеллаже. Хватает и усаживается с ним на диван. Открывает крышку. Экран загорается, заливая полкомнаты бледным светом.

Лекса стоит, скрестив руки на груди, и смотрит с лёгкой усмешкой.

— Ноль. семь. двадцать. девяносто восемь, — диктует пароль.

— Ноль. семьдесят два. ноль и? — переспрашивает Кларк, вбивая.

— Ноль. Семь. Двадцать. Девяносто восемь, — терпеливо поправляет Лекса. Что, впрочем, то же самое, но: — Это мой день рождения.

Кларк вбивает. Ноутбук разблокируется. Она уже открывает вкладку, пальцы порхают по клавиатуре.

— Говорят, «Проклятые тайны» — аху... афигенный! — исправляется она под надзирательским взглядом мисс Блейд. — И актриса там на вас так похожа!

Лекса медленно поднимает бровь.

— На меня?

— Да! — Кларк уже ставит фильм на паузу в самом начале. — Там такая... ну, такая... холодная брюнетка. Которая потом оказывается... ну, вы сами увидите!

— Ужастик про холодную брюнетку?

— НЕТ! — Кларк закатывает глаза. — Там про... ладно, давайте просто смотреть! Я так давно хотела его глянуть.

Лекса качает головой. Идёт к дивану. Садится в угол. Берёт с подлокотника вязаный белый плед — огромный, мягкий, пахнущий духами мисс Блейд. Как и всё в этом доме, собственно. Но текстиль запоминает запах лучше всего...

Кларк подвигается. Близко. Но не слишком. Так, чтобы между ними помещалось ещё одно тело. Или чья-то надежда.

Лекса накидывает плед на их колени. Кларк пододвигается ещё чуть ближе. Это лишь для того, чтобы пледа им хватило на обеих, правда... Ей кажется — или она действительно чувствует тепло? Сквозь ткань пижамы, сквозь полметра воздуха. Лекса тёплая. Кто бы мог подумать.

Кларк нажимает клавишу.

Фильм начинается. Какие-то люди входят в дом. Какая-то дверь скрипит. Кто-то говорит что-то зловещее. Кларк втягивает голову в плечи — заранее, на всякий случай. Лекса сидит спокойно, как статуя. Пьёт вино.

Проходит десять минут. Может, пятнадцать. Кларк уже почти расслабилась. Почти поверила, что всё идёт по плану. Что она смотрит ужастик с Лексой Блейд, в её пижаме, под её пледом, и чувствует себя счастливой. По-настоящему. В первый раз за долгое время.

А потом из коридора раздаётся топот.

Мелкий. Быстрый. Очень знакомый.

— Нет, — шепчет Кларк. — Только не сейчас. Только не...

Дверь спальни открывается с грохотом. Марк выбегает на свет. Сонный, лохматый, в пижаме с динозаврами. Глаза щурятся от экрана. Он мычит что-то нечленораздельное. А потом выдаёт то самое:

— Мааааммаа...

Лекса замирает с бокалом у губ. Марк уже лезет на диван. На ручки. К ней. К Лексе. Хнычет, трётся лицом о её плечо. Потом замечает Кларк. Секунду думает. И лезет между ними.

Прямо посередине. Усаживается поудобнее. Плачет. Какого хрена? Не выспался? Так пусть идёт спать! Нет, он смотрит на экран. Начинает хныкать громче, потому что там какая-то тёмная фигура ползёт по потолку.

— Ну всё, Кларк, — вздыхает Лекса. Ставит бокал. Гладит Марка по волосам. — Посмотрели.

— Что?! — Кларк в ужасе смотрит на неё. — Только десять минут! Десять!

— Включи ему мультики, — командует Лекса, кивая на Марка. — Или он не уснёт до утра.

Кларк хочет спорить. Открывает рот. Закрывает. Открывает снова. Но Марк уже заглядывает ей в лицо своими огромными глазами, и в них такой укор, что легче сдаться.

Она вздыхает. Так тяжело, как вздыхают люди, на которых рухнул весь мир.

Открывает вкладку с мультиками. Включает первое, что видит.

Бэби Шарк. Туру-туру-туру. Бэби Шарк. Туру-туру-туру.

Сука. Это правда страшнее любого ужастика.

Марк тут же успокаивается. Улыбается. И, главное, не уходит. Он улёгся прямо на грудь Кларк. Сопит. Смотрит на экран. И выглядит таким довольным, будто выиграл в лотерею.

Вот гадёныш.

Нельзя же было прийти во время лекции, пока Кларк сидела в отчаянии?! А как на долгожданный фильм — так сразу!

Её ненавидит всё мироздание! Вселенная лично против неё. Кто-то там наверху сидит и ржёт, глядя, как Кларк Гриффин в белой пижаме с чужого плеча держит на себе чужого ребёнка, пока на экране поёт рыба. Потом ещё одна, потом уже три. ДА ЧТО ЭТО ЗА ПИЗДЕЦ.

Кларк медленно поворачивает голову. Смотрит на Лексу.

И видит.

Лекса... улыбается.

Не так, как обычно — тонко и снисходительно. А по-настоящему. Уголки губ поднялись, в глазах что-то тёплое. Она смотрит на трагичное лицо Кларк, на Марка, который устроился на ней как на диване, на всё это безумие — и улыбается. Даже плечами пожимает слегка, мол, ну что поделать.

Кларк застывает.

Потому что эта улыбка стоит всех ужастиков мира.

Даже под эту дурацкую песню.

Время уже близилось к полуночи. Дождь за окном почти стих, только иногда капли срывались с карниза и тихо стукались о подоконник. Марк наконец-то выдохся — «Бэби Шарк» закончился на двадцать пятом круге (даже в аду их всего девять), и мальчишка начал клевать носом, с трудом удерживаясь на груди Кларк.

Лекса встала первой. Бесшумно, как тень. Взяла сына на руки. И унесла его в детскую снова.

Кларк осталась одна. В гостиной. Под пледом.

Лексы долго не было. Видимо, Марк всё не мог улечься. Впрочем, Кларк не стала терять времени. Встала. Осмотрела диван. И как он, чёрт возьми, раскладывается?

На удивление у неё получилось с первой попытки. Кларк задействовала нужный механизм, и диван разложился сам почти бесшумно.

Она встала. Уже по-хозяйски нашла в шкафу чистую простынь — бежевую, пахнущую кондиционером. Разложила её сверху. Получилось кривовато, но она старалась. Даже уголки заправила. Почти.

И они будут спать тут с Лексой! Вдвоём! Сердце вновь наворачивало кульбиты от этого осознания.

Лекса вернулась через пару минут. Остановилась на пороге. Посмотрела на дело рук Кларк. И — Кларк готова поклясться — на её лице промелькнуло что-то похожее на умиление. Но только на секунду.

Потом Лекса подошла. Молча. Взяла край простыни с одной стороны. Потом с другой. Поправила. Расправила складки. Заправила углы так, что можно было линейкой мерить.

Кларк покраснела.

— Так лучше, — сказала Лекса.

Кларк выдохнула. Сердце пыталось пробить ребра.

Они легли. Снова рядом. Ноутбук на коленях у Кларк — тёплый, шумящий вентилятором. Экран светился в темноте, и их лица казались бледными и чужими.

Фильм продолжился.

— ОН СЕЙЧАС ЗАЙДЁТ? — зашептала Кларк, когда герой медленно открывал дверь. — НЕ ЗАХОДИ ТУДА, ТЫ ДОЛ... ДУРАК!

Дверь открылась. Никого.

— Фух, — выдохнула Кларк. — Ну слава богу, а то я думала...

Из шкафа вылетел монстр.

— УМРИ, ШВАЛЬ!

Кларк подпрыгнула на месте. Ноутбук едва не улетел на пол.

— Ты в порядке? — спросила Лекса спокойно.

— ДА НОРМАЛЬНО ВСЁ! — голосом, который не имеет ничего общего с нормальным, ответила Кларк. — Я ПРОСТО... Я ЗНАЛА, ЧТО ОН ТАМ БУДЕТ. Я СПЕЦИАЛЬНО.

Лекса ничего не сказала. Кларк не видела, но она улыбнулась.

Дальше Гриффин комментировала всё. Герой пошёл в подвал — «НЕТ, НЕ НАДО». Герой не послушался — «Я ЖЕ ГОВОРИЛА». Какая-то тень промелькнула за спиной — Кларк спряталась в свои ладони и зашипела. Лекса лежала рядом. Не вздрагивала. Не комментировала. Просто слушала.

И это было странно. Она вообще смотрит?

Фильм закончился. Все выжили. Почти.

— Хороший фильм, — сказала Лекса под конец. Сухо. Спокойно. Но сказала. И слава богу, потому что если бы она сказала «ерунда какая-то», Кларк, кажется, обиделась бы до конца жизни. На себя.

Гриффин закрыла ноутбук. Встала. Отнесла его на стеллаж — туда, где он стоял раньше. Провод нашла. Воткнула. Всё как Лекса любит — аккуратно, правильно.

Лекса тем временем выключила оставшиеся светильники. Один за другим. Гостиная погрузилась в темноту. Сначала мягкую, с лунным светом из окна. Потом — совсем чёрную, когда туча набежала на небо.

— Спокойной ночи, — сказала Лекса. Легла на свой край. Отвернулась.

Кларк легла на свой. Плед натянула до подбородка.

Всё нормально.

Тишина.

Только дыхание. Только сердце, которое никак не успокоится.

Пять минут. Десять. Кларк смотрела в потолок. Потом на спину Лексы. Потом снова в потолок.

Лекса почти не дышала — или спала уже? Или просто притворялась?

Темнота давила. Не сильно, но достаточно, чтобы Кларк почувствовала — не одна она тут. Есть кто-то рядом. Тёплый. Живой.

Она придвинулась.

Сначала чуть-чуть. Потом ещё. И ещё. Пока не оказалась вплотную к спине Лексы. Нос почти касался чужой пижамы. Пахло чем-то уже родным.

И тут Лекса развернулась.

Резко.

Кларк не успела отпрянуть. Они оказались лицом к лицу. В темноте. Так близко, что Кларк чувствовала дыхание Лексы на своих губах.

— Гриффин, — голос спокойный, но в нём что-то есть. Предупреждение. — Отодвинься.

— Нет. Я... — Кларк сглотнула. Горло пересохло. — Темноты боюсь. И монстров под кроватью. — резко придумала она

Тишина.

— Даже мой сын не боится, — сказала Лекса. Без злости. Почти устало.

— Ну молодец он, — ответила Кларк, похуистично закрыла глаза и больше не шевельнулась. — Спокойной ночи.

Она не отодвинулась.

Лекса попыталась сама. Отодвинулась на пару сантиметров. Но блондинка и так зажала её на краю, что часть тела — кажется, плечо и половина спины — оказалась над пустотой.

Она замерла. Посчитала до трёх. И приблизилась обратно.

Кларк почувствовала тепло. Лекса лежала снова рядом, лицом к ней, и даже в темноте было видно, как она недовольна.

— Спи, — прошептала Лекса.

— Сплю, — прошептала Кларк.

И Лекса уснула.

Сначала дыхание стало глубже. Потом тело расслабилось. Лекса больше не контролировала каждую мышцу — просто лежала, тёплая и уставшая, и её лицо в лунном свете выглядело почти беззащитным.

Кларк не спала.

Она смотрела. Долго. Так долго, что резало глаза.

Хотелось коснуться.

Не по-дурацки. Не чтобы разбудить или сделать больно. Просто — прикоснуться. Проверить, что Лекса настоящая. Что это не сон. Не очередная фантазия.

Кларк медленно потянула руку.

К щеке.

Нет.

Ужасно. Слишком близко. Слишком интимно. Лекса проснётся и — Кларк даже не знает, что будет. Но что-то точно нехорошее.

К плечу.

Тоже нет. Плечо — это... это почти так же плохо. Лекса почувствует. Даже во сне. Эта женщина всё чувствует.

Рука замерла в воздухе над Лексой. Пальцы дрожали. Ещё чуть-чуть — и можно коснуться. Всего одно движение.

Кларк убрала руку.

Не сегодня.

Она отвернулась. Отодвинулась. Сжала свой кусок одеяла в комок — скомкала его, смяла. Прижала к груди. Обняла.

Было холодно. Не потому, что холодно в квартире. А потому, что тепло было рядом с Лексой. А Кларк осталась с комком ткани, который пах кондиционером и совершенно не грел.

Она закрыла глаза. Сделала вдох. Выдох.

В ушах всё ещё звучало «бэби шарк». Перед глазами — профиль Лексы в лунном свете.

И никогда ещё она не чувствовала себя так тоскливо. Вынуждена обнимать какой-то ёбаный клочок одеяла, когда в метре от неё целая вселенная!

Но она не знала, что сзади лежит Лекса и прожигает её спину взглядом. И тоже не может прикоснуться первой.