ГЛАВА3- «Право сильного»

                                   𝗛𝗮𝗻𝘁𝗲𝗿 𝗛𝗮𝗱𝘀𝗼𝗻

Джо раздирает антилопу. Ещё пару мгновений назад она стояла на всех четырёх, раздувала ноздри, пыталась понять, откуда пахнет смертью. А теперь её грудная клетка открыта, как чемодан. Тёплый пар поднимается от внутренностей. Пахнет кровью, дерьмом и страхом, который не успел выветриться.

Я затягиваюсь. Дым обжигает горло, оседает в лёгких.

Белый тигр рвёт печень. Длинные розовые ленты тянутся из пасти. Он упирается лапой в рёбра, и кости трещат, как сухой хворост. Джо не злой. Он голодный. В этом вся разница. Люди придумали мораль, чтобы оправдать собственную слабость. А природа ничего не оправдывает, природа забирает свое.

Слабые умирают первыми. Старые, медленные, доверчивые. Те, кто верит в справедливость. В то, что если не трогать — не тронут. Что если проявить сочувствие, мир ответит тем же. Это чушь. Сочувствие — это просто поводок, за который удобно дёргать. Я не знаю, зачем люди цепляются за эту ложь. Может, им так легче ждать своей очереди.

Джо отрывает кусок мяса и поднимает морду. Вся в чёрной крови. Глаза  как две линзы. Смотрит на меня. Я смотрю на него. Между мной и Джо настоящая привязанность.

— Хороший мальчик, — говорю я. Сигарета догорела до фильтра. Я бросаю её в траву, втаптываю ботинком.

Он доедает. Не торопясь. Когда остаётся только груда костей и ошмётки шкуры, он облизывает лапу и отходит к бассейну. Он медленный и сытый. Я отодвигаю засов и вхожу в клетку.

Нельзя заходить к хищнику, когда он ест. Это знает любой, кто умеет читать. Но Джо не против. Он приучен ко мне с тех пор, как был тигрёнком. Отец подарил мне его, когда мне было шестнадцать. Сказал тогда  «Он будет слушать только того, кто характером сильнее его». Я не собирался спорить с ним, я мечтал подчинить этого зверя себе.

Джо поворачивает голову. Смотрит, как я подхожу. В его зрачках — спокойствие сытого зверя. Он слегла рычит. Хвост медленно бьёт по бетону, влево-вправо. Я останавливаюсь в двух шагах. Не тяну руку, просто стою рядом с ним.

— Возвращайся на место, и сиди до моего возвращения тихо, Джо.

Он фыркает и отворачивается. Это и есть любовь. В моём понимании.

Я выхожу. Смотритель закрывает засов, руки у него дрожат.
Я достаю платок, вытираю пальцы, хотя не касался ничего. Поправляю манжету.
Смотрю на часы. Время есть. Хотя нет. Дела не ждут. Хотя и дела могут подождать, если я решу иначе. Но сегодня нет.

Я выхожу на парковку. Ряд машин, чёрный внедорожник, серебристый седан, тёмно-синий спорткар. Мой взгляд останавливается на красном. Тёмно-красном, как кровь антилопы на бетоне. Сегодня он.

Сажусь за руль. Пахнет новой кожей, мне нравится этот запах. Завожу двигатель. Он урчит низко, почти как Джо. Я выезжаю с территории поместья. Охрана провожает взглядами. До Манхэттена — час.

Отдел убрал Банни. Чисто, почти без следов. Теперь нужно поработать так, чтобы ни одна тварь из элиты не вышла на след Хадсонов. Банни был старым жадным ублюдком, который решил, что может играть по своим правилам. Ошибка. В нашей системе правила пишем мы. Вернее, их пишет отец. А я слежу, чтобы никто не нажимал не туда.

Я увеличиваю скорость. Разгоняюсь на пустом шоссе. Город впереди — огромный, как муравейник. Я могу позволить себе в этом городе всё. Всё, что угодно. Клубы, наркотики, женщины, азарт, опасность. Но это больше не заводит. Простые радости давно перестали впечатлять. Я почти не чувствую вкуса. Еда — просто еда. Секс — просто механика. Страх — просто инструмент.
Я будто смотрел на мир через толстое стекло. Всё приглушено и одинаково.

И тогда в мою жизнь вошло приглашение отца. Возглавить отдел. После того, как его брат ушёл в отставку. Я посмотрел на него тогда и понял, вот оно. Вот где можно оторваться.

Эрнест с детства был другим. Добродушный. Ответственный. Дипломат. Умел говорить так, что люди сами открывали любые двери перед ним. Он и сейчас такой, создаёт видимость, что Hudson Group — это отели, логистика и благотворительность. Он делает вид, что не знает, чем занимается младший брат. Идеальная ширма. И именно поэтому он — незаменим.

А я... я и ребенком любил мочить всякую живность. Первую крысу убил в четыре года. Отца это забавляло. Мать смотрела на меня так, будто я уже тогда был чудовищем. Ее ужас длился  год. Потом отец довёл её до ручки, и она сбежала. О её местоположении ничего не известно. Возможно, отец её прикончил. Я не особо проникался. Она сама выбрала другой путь.

Отец видел во мне всю мою суть. Готовил. Физически — идеально. Оружие — как продолжение руки. Стреляю чётко в цель. Учился на охоте с четырнадцати. Потом прокачивали мозг. Тактики, языки, чужие слабости. И всё это привело к тому, что отдел перешёл в мои руки.

Дядя был легендой. Его зовут Грейсон Хадсон. Он убрал президента Соединённых Штатов. Не громко. Просто так, что весь мир поверил в сердечный приступ.
Он и указал отцу  на меня, когда разглядел характерные садистские наклонности. Не на постороннего наёмника. Не на Эрнеста. На жестокого отморозка вроде меня. Я не знаю пощады, не знаю страха, не знаю что такое сочувствие, я способен выполнять свою работу хладнокровно, именно то, что нужно.

Я, чёрт возьми, признателен ему. Очень.

Эрнест до сих пор создаёт видимость, что мы ведём исключительно белый бизнес. Что никакого отдела нет. Что все эти смерти — случайности. Он профессионал. И он отказывается верить, что это не так. И, иронично, именно его вера делает нашу работу чище.

Вокруг считается, что я — богатый наследник. Но на деле, в отличие от Эрнеста, я не видел ни цента от отца. Весь мой заработок пришёл с отдела. С момента, как я его возглавил в двадцать лет.

Я собрал лучшую команду. Конор, Далтон, близнецы. Мы работаем не хуже, чем Грейсон. Я могу замахнуться на любого человека в этом мире. Пусть дадут мне только волю.

Я въезжаю в город. Огни Манхэттена бьют в лобовое стекло. Красный свет, жёлтый, снова красный. Толпы людей, бесконечный поток машин. Настоящий муравейник.

Я глушу двигатель на склоне над Гудзоном. Место — старая заброшенная смотровая площадка. Её нет на картах. Отсюда Манхэттен лежит, как вскрытая рана, огни, мосты, башни, которые тянутся вверх, будто хотят выбраться из собственной грязи. Ночью здесь особенно красиво. Особенно после работы.

Две машины на месте. Чёрный Charger близнецов. И серая Chevrolet Impala, которую Конор восстановил до состояния, когда она выглядит дороже, чем была новой. Далтон, конечно, ни черта в ней не смыслит, но ездит с Конором, их обоих все устраивает.

Первое, что я слышу, — голос Далтона. Он орёт.

— Ты совсем ахренела, Нэнси?! Я спрашиваю, где ты?! — он сжимает телефон так, что пластик трещит. — Какая, к чёрту, ванна? Ты опять на игле, сука, не ври мне!

Он стоит у края, пинает камни, и они летят вниз, подпрыгивая по склону. Лысый. Жилистый. Тело — сплошная татуировка, как будто кто-то залил ему под кожу чернила вместо крови. Шрам на брови — тонкий, бледный, как след от нити виден даже в темноте. Лицо искажённое злобой, как витрина, которую забросали камнями.

Далтон — это взведённый курок. Чистая агрессия, обтянутая кожей. Если бы у слова «злость» было второе имя, это было бы «Далтон». Он заводится с полуслова, а остывает, только когда что-то ломает.
Если нужно устроить резню, достаточно дать ему мачете и запустить в нужное помещение. Через двадцать минут дышать там будет способен только он.

— Я не могу тебя найти, потому что занят, сука! — орёт он в трубку. — Если бы не приказ, я бы уже вытащил тебя за волосы из любой дыры! Ты слышишь меня?!

Близнецы стоят в стороне. Наблюдают. Нойз — тот, что всё время мелет языком. Коул — молчаливый, как бетонная плита.

— Если она сдохнет, — говорит Нойз, — у Далтона наконец-то появится шанс жениться на чём-то, что не ширяется в подворотне. Или хотя бы на её некрологе.

Он улыбается. Тупой юмор — его способ дышать. Я не против, иногда это бывает неплохо.

Близнецы примерно с меня ростом, тренированные, с короткими кудрями и квадратными челюстями. Два одинаковых куска мяса, но с разной начинкой. Если один из них  говорит — это Нойз. Если молчит и сканирует всё вокруг — это Коул. Нойз — глотка. Коул — глаза и уши. Один заливает, другой слышит. Вместе — идеальная пара.
Нойза можно отправить на любое дело, он и там будет трепаться, но дело сделает. Коул отвечает за компьютеры, камеры, слежку. Всё, что требует сосредоточенности и мозгов.

Я подхожу ближе.

— Ты уже месяц как чиста! — орёт Далтон в трубку. — Ты обещала мне, мать твою!

— Двадцать два дня, — раздаётся голос Конора.

Он стоит возле Impala, смотрит на часы. Всегда на часы. Поправляет манжету.

— Если быть точным, двадцать два дня с момента её последней дозы.

Конор — живая легенда темной стороны Манхэттена. Ему тридцать. Успел два года поработать на дядю. Острые черты, каштановые  волосы, глубоко посаженные карие глаза. Одевается чаще всего официально и функционально. Перфекционист. Порядок во всём.
И память — феноменальная.
Особенно на лица и время. Помнит всё с точностью до минуты. У него огромная коллекция часов. Каждую неделю покупает новые. Если он окажется там, где не может видеть время, — разнесёт всё, что есть, и всех, кто там есть. Я это видел один раз.

Далтон швыряет телефон о землю. Тот разлетается на куски. Он вскипает, но я поднимаю руку.

— Далтон.

Он замирает. Смотрит на меня. Дышит, как бык. Но останавливается. Я поворачиваюсь к остальным.

— Как девушка? — спрашиваю я, переключая взгляд на Коула.

— Переусердствовал, — Коул пожимает плечами. — Долбанул её головой о бетон. Она отключилась. Вроде бы жива.

— Вроде бы? — переспрашиваю я.

— Жива, — уточняет Коул. — Дышит.

— Отпустить, если выживет.

Нойз не удерживается

— Отпустить? Зачем тогда мы вообще морали руки об эту дешевую шлюху?

Я поворачиваюсь к нему.

— Я сказал — отпустить. Тебе что-то неясно?

Нойз замолкает. Кивает, но в его глазах бесится раздражение.

— А тех двух сучек мы тоже отпустили, — вдруг добавляет он. — Оказалось, одна из них фотограф.

— Они могут создать проблемы, — подтверждает Конор, не отрывая взгляда от часов. — Они видели слишком много.

Я вспоминаю. Паркинг. Две фигуры. Одна — рыжая, с перекошенным от ужаса лицом. Её я помню. А вторая... тёмные волосы, смазанный силуэт. Я не запомнил её лица. Странно. Обычно я запоминаю людей в подобных ситуациях. В тот момент моя голова была занята телом. Мы готовили убийство Банни месяц. Нашли подставного бездомного, накачали, подвели к месту. Всё было расписано до минуты.

— Флешки у нас? — спрашиваю я.

— Да, — отвечает Коул. — Проверил. Есть забавные детали. Они живут в дыре в Бронксе. Одну зовут Люси Донован. Другая — Авиан Брайс.

Я закуриваю. Рыжая — Люси. Брюнетка — Авиан. Более чем уверен, что правильно определил имена.

— У брюнетки весь ноутбук забит запросами о Hudson Group, — продолжает Коул. — Компьютер зарегистрирован на неё. Она нарыла информацию и о Банни, и о Ричарде, и о тебе, Хантер.

Я затягиваюсь. Дым выходит через нос.

— Много нарыла?

— Достаточно, чтобы её закопать, если учесть то, что она знает кто убийца Банни — Коул смотрит на меня. — Если захочешь, конечно.

— Если флешки у нас — просмотрим их завтра в кабинете. Восстановим удалённые. Если ничего интересного не найдём — девчонкам повезло. Они останутся живы.

Я делаю паузу.

— А сейчас, — поворачиваюсь к Конору, — надо развеяться.

Нойз оживает.

— О, да! Надеюсь мы навестим парочку симпатичных задниц! Я знал, что ты не оставишь нас без праздника.

— Это не для меня, — сухо говорит Конор, снова глядя на часы.

— Заткнись, — Нойз хлопает его по плечу. — Тебе полезно. Ты уже настолько сросся с этими часами, что скоро будешь сверяться с ними во сне. Поехали, старина. Развеешься. Или ты боишься, что клуб закроется раньше, чем ты в последний раз посмотришь на циферблат?

Конор поджимает губы.
Далтон, уже отошедший, сплёвывает на землю.

— Поехали, — говорит он. — Мне нужно напиться до отключки.

Мы садимся по машинам. Я завожу красный спорткар. Атмосфера пахнет бензином и рекой. Нас ждет заслуженный отдых, после хорошей работы я

Я встаю с кровати. Простыни сбиты в ком, подушки на полу. Два обнажённых тела разметались по матрасу, как сломанные куклы. Первая лежит на животе, чёрные волосы прилипли к щеке, на пояснице — белые подтеки, следы моей спермы. Вторая раскинулась на спине, одна нога свисает с кровати, между бёдер всё ещё влажно. Она улыбается, смотрит на меня из-под полуопущенных век.

— Останься, — говорит она.

Я не отвечаю. Мой взгляд скользит по их телам. Кожа блестит от пота, на груди у второй — красные пятна от моих пальцев. На бёдрах у первой — отпечаток ладони. Я смотрю на них без интереса. Возбуждение спало. Передо мной сейчас просто два тёплых тела, которые я использовал, чтобы сбросить лишнее напряжение.

Мой живот липкий от их слюны и пота. На коже разводы, смешанные с их смазкой. Я прохожу в ванную, не оглядываясь.

Включаю воду. Горячая, почти обжигающая. Становлюсь под струю, позволяю воде стечь по груди, по животу, по бёдрам. Смотрю, как все лишнее уходит в слив. Вода розовеет от чьей-то помады.

Я тру ладони, смываю с них запах их тел. Мне не нужно их помнить.
Я выключаю воду. Беру полотенце, вытираюсь. Прохожу мимо кровати. Они уже шепчутся, хихикают, как две дешёвые шлюхи, которые считают, что попали на праздник.

— Может, повторим? — спрашивает одна.

Я не отвечаю. Одеваюсь, натягиваю на себя черную футболку и джинсы. Пауза. Я смотрю на своё отражение в тёмном стекле. Ничего не изменилось. Это всё ещё я.

Я выхожу за дверь.

Выхожу в общий зал. Он раскинулся на несколько комнат, соединённых между собой широкими проёмами. Отель Hudson Group в центре Манхэттена, нулевой этаж, рядом с казино.

Нойз сидит на низком диване, на коленях у него — взрослая блондинка с искусственными ресницами. Он пьёт виски со льдом, что-то втирает ей, она смеётся. Коул устроился в кресле с ноутбуком на коленях. Рядом с ним — девушка с короткой стрижкой и губами, как два слизняка. Она пытается заглянуть в экран, но он её игнорирует.
Далтон стоит у стойки, перед ним —  темнокожая девушка в серебристом платье. Она говорит, он не слушает. Она снова что-то говорит. Он поворачивается к ней.

— Ты че глухая, что ли? — его голос резкий. — Мне не нужна твоя задница. У меня есть жена. Я не уйду от Нэнси. Ни сегодня, ни завтра. Если ты ещё раз полезешь ко мне, я вышвырну тебя в окно.

Та отшатывается.

— Я просто пыталась...

— Съеби, — отрезает Далтон.

Нойз подаёт голос, не отрываясь от блондинки

— Нэнси — это та, у которой взгляд как у перепуганной крысы и вены, в которые уже не попасть. Я вообще не понимаю, как ты на ней женился. Хотя стоп. Она и есть крыса. Больная крыса.

Далтон взрывается. Он срывается с места, опрокидывает стул, хватает Нойза за грудки. Блондинка визжит, скатывается с колен. Девушка Коула тоже. Они разбегаются, как тараканы от света.

— Скажи это ещё раз, — рычит Далтон.

— Нэнси — шлюха на игле, — спокойно повторяет Нойз, глядя ему в лицо. — И ты знаешь это лучше всех.

Далтон бьёт. Нойз блокирует. Они сшибаются, мебель летит. Коул отрывается от ноутбука, встаёт, перехватывает обоих, разводит в стороны, как двух быков.

— Всё, — говорит Коул.

Тишина. Нойз усмехается, поправляет сбитый воротник. Далтон дышит, как загнанный зверь. Я сажусь рядом с Коулом. Он уже открывает ноутбук.

— Я восстановил всё с флешки фотографа, — говорит Коул.

Я киваю. Он начинает листать. Снимки. Чужие люди. Свадьба, выпускной, семейный пикник. Ничего особенного. Бездарные кадры, стандартные позы. Я смотрю вполглаза.

Дальше — вечеринка Банни. Застывший свет. Люди с бокалами. Бар, охрана, блеск. Банни в кадре, старый, дряблый, улыбается. Его руки на чужом плече. Его девочка рядом — бледная, с пустыми глазами.

Потом Коул переходит в общий альбом удалённых изображений.

Вот. Две девушки за столом. Рыжая улыбается в камеру, зубы напоказ, волосы распущены. Вторая смотрит прямо в объектив.  Мозг достраивает образ. Я вспоминаю ее.

Коул листает дальше. Нойз наклоняется, смотрит.

— Рыжая похожа на чертово розовое пони, которое перекормили сахаром, — говорит он. — У неё лицо, как у цирковой куклы. А вот вторая...

Он замолкает. Снимок сменяется. Брюнетка крупным планом, скулы, губы, глаза. Тёмные волосы. Прямой взгляд.

— А вот это уже горячо, — выдыхает Нойз.

Я смотрю на снимки. Она везде одинаковая, стервозный взгляд, подбородок чуть вздёрнут. Она не позирует. Она смотрит так, будто ее раздражает объектив.

Нойз отходит за напитками. Коул листает дальше.

Брюнетка в полотенце. Стоит у окна, тело едва прикрыто. Вода на ключицах, мокрые волосы, полотенце съехало с бедра. Она показывает средний палец. В объектив.

Коул останавливается.

Я двадцать минут назад дважды сбросил напряжение. Но в этой девчонке достаточно непринуждённой сексуальности, чтобы я снова захотел. Только теперь — с ней. И двух раз мне бы не хватило.

Коул листает дальше. Улочки, кофе, чьи-то ноги в кроссовках, небо, собака у магазина. Шум.

Нойз возвращается с напитками, ставит стакан на стол. Далтон у окна, мрачно смотрит на город.

Коул закрывает часть окон, откидывается.

— Ну так что ты сказал, — говорит он. — Если не найдём ничего интересного, девчонки могут жить. Они свободны?

Я не отвечаю сразу. Беру ноутбук, ставлю себе на колено. Сижу вразвалочку, слегка запрокидываю голову. Листаю фотографии назад. Медленно. Одна за другой.

Вот снова она. Полотенце, мокрые волосы, средний палец в объектив. Стервозный взгляд. Я останавливаюсь.

— Через её ноутбук были десятки запросов о твоей фамилии, и о вашей связи с Банни — напоминает Коул. — Она явно интересуется этим делом.

— Её фотографии нужны мне, — говорю я.

Коул смотрит на меня. Нойз переводит взгляд с меня на Коула. Далтон не оборачивается.

Я делаю глоток алкоголя. Жидкость слегла обжигает горло.

— И ещё мне нужна вся информация о ней.

Коул кивает.

— Авиан Брайс. Соберу до завтра.