ГЛАВА1 - «Новая жизнь, начало.»

                                   Авиан Брайс

— Авиан! — голос Дили, звонкий даже сквозь шум воды, перекрыл тихое журчание фонтана в центре зала. — Твой выход. Мистер Банни ждёт.

Я выдохнула. Громче, чем следовало. Пальцы сжали тяжёлое меню в кожаном переплёте — фальшивый винтаж под библиотечный раритет, — поправила край юбки. Каблуки зацокали по розовому мрамору, отражаясь от высоких потолков «The Gilded Rose».

Навстречу уже спешила Клэр. Она обслуживала соседний сектор — столики у панорамных окон, самые денежные. Её вечно вздёрнутый нос, усыпанный россыпью веснушек, смешно сморщился, когда она, не сбавляя шага, свободной от подноса рукой вцепилась мне в локоть и потянулась к уху.

— Ты везучая сучка, — торопливо зашептала она, обдавая запахом мятной жвачки. — На прошлой неделе он озолотил Мэриэл Стюарт. Оставил пять сотен чаевых, прикинь.

Я скривилась. Мэриэл Стюарт — «волосатая сучка» нашего зала. Девушка с генетической аномалией в виде чудовищно густой шевелюры, которая вечно выбивается из-под форменной заколки и лезет в тарелки.

Я завернула за угол, и пространство раздвинулось. Сцена с живым джаз-бэндом — саксофон выводил что-то тягуче-ленивое, — приглушённый свет бра, белоснежные скатерти. Место для тех, у кого на счетах больше нулей, чем у меня пальцев на руках.

Мой взгляд сразу упёрся в него.

Мистер Банни.

Старик напоминал оживший портрет из пыльной галереи. Кожа — как пергамент на острых скулах, глубокие складки у рта, будто прорезанные тупым ножом. Костюм-тройка цвета мокрого асфальта сидел безупречно, но смотрелся чужеродно на усохшем теле. Редкие седые волосы, зачёсанные назад, открывали пигментные пятна на лбу. В его движениях сквозило что‑то дёрганое, кроличье.

Каждый четверг. Ровно в семь вечера. Один и тот же столик у фонтана, одна и та же посадка — спиной к залу, лицом к воде.

Но он был из «хороших» богачей. Вежливый. Никогда не скандалил, не щёлкал пальцами, не называл персонал «обслугой». Его любят. О нём говорят с придыханием.

Рядом с ним, уткнувшись в телефон, сидит мальчик лет десяти. Внук. Худощавый, светловолосый, с отсутствующим выражением лица. Ребёнок, которого явно притащили сюда не по своей воле.

Я подошла к столику.

— Добрый вечер, джентльмены. — Я натянула самую фальшивую улыбку, на какую только была способна, и та приклеилась к губам как пластырь. — Меня зовут Авиан, сегодня я буду вашим официантом. Желаете начать с напитков или готовы сделать заказ?

Я смотрела прямо в тусклые, выцветшие глаза старика. Заметив меня, он заметно оживился. Взгляд скользнул вниз — по шее, по блузке, по бёдрам, — и снова поднялся к лицу. Это было довольно медленно.

Внутри я напряглась, но тут же отогнала эту мысль.

Всего лишь милый богатый пенсионер. Который, возможно, сделает солидный вклад в твою арендную плату, Авиан.

— Добрый вечер, очаровательная юная леди, — он выдавил из себя слова с хрипотцой, будто лёгкие не справлялись. Пахло от него старым табаком и одеколоном — дорогим, но нанесённым так густо, что меня замутило.

Мальчик даже не поднял глаз. Большой палец листал что-то на экране.

— Мне «Бургунди», бутылку, — мистер Банни пожевал губами, не сводя с меня взгляда, — и телятину. Мальчику бургер с картофелем фри. Побольше кетчупа.

Я кивала, строчила в блокноте, улыбалась. Краем глаза ловила, как его взгляд сползает всё ниже.

Когда я принесла вино, он задержал мою руку своей — сухой, прохладной, с узловатыми пальцами.

— Такая красивая. Сколько тебе лет, дорогая?

— Двадцать, сэр. — Я аккуратно высвободила руку под предлогом поправить салфетку.

Его улыбка стала шире. Воспитанные люди так мерзко не улыбаются.

Я обслуживала их весь вечер. Подливала вино, меняла приборы, уносила пустые тарелки. Каждый раз чувствуя, как его взгляд липнет к моей коже. Что-то вроде жирного пятна, которое не оттирается.

К тому моменту, как я поднесла десерт — крем-брюле для него, брауни для мальчика, — за окнами сгустились сумерки. Фонтан подсветили, и вода теперь переливалась холодным синим, отбрасывая блики на стены.

Я уже собиралась уходить, когда старик снова открыл рот.

— Адриан...

— Авиан, — поправила я, не переставая улыбаться. Руки расставляли чистые приборы ближе к нему.

— Авиан! — он рассмеялся, но смех вышел фальшивым, как у плохого актёра. — Конечно, Авиан.

Терпи. Терпи, Ави. Вспомни про чёртову аренду, про свое дело. Он оставляет сотни чаевых. Сотни. Ты сможешь.

— Желаете что-нибудь ещё?

— Могу я быть с тобой честен? — он снова хохотнул, и на этот раз смех получился влажным, булькающим, как вода в засорившейся раковине.

Меня передёрнуло. Я перестала смотреть ему в лицо.

— Конечно, сэр.

Он поманил меня пальцем. Я наклонилась — на пару дюймов, не больше.

— Ближе, юная леди.

Я наклонилась ещё. Запах одеколона и старости ударил в нос.

— Ближе.

Я замерла. Посмотрела ему в глаза — уже без улыбки.

— Смелее, Авиан. Ближе.

Я поймала взгляд мальчика. Он на секунду оторвался от телефона и уставился на нас. И я зачем-то наклонилась.

Горячее, влажное дыхание обожгло ухо.

— Я бы с удовольствием поцеловал вас в ваши прекрасные губы, а затем эти самые губы могли бы сделать мне приятное, а затем...

Меня как будто ударили.

Резкая слепящая вспышка отвращения. Она накрыла меня с головой, как волна ледяной воды, и была в сотни раз сильнее меня самой.

Рука по инерции схватила со стола недопитый бокал «Бургунди» и выплеснула всё до капли в его морщинистое, уродливое лицо.

Вино потекло по складкам кожи. По костюму-тройке. По пергаментным щекам.

Он задохнулся. Побагровел. Лицо из дрябло-серого стало свекольным. Кашель, хрип, судорожные попытки вдохнуть — вино попало в дыхательное горло. Его руки заскребли по скатерти.

— АДМИНИСТРАТОРА! — заорал он так, что джаз на сцене сбился. — МАТЬ ВАШУ, НЕМЕДЛЕННО!

Все головы повернулись к нам. Десятки глаз. Кто-то ахнул, кто-то зашептался. Я привлекла всеобщее внимание своим поступком, меня абсолютно ничего не смущает. Неловко должно быть ему.

Я выпрямилась. Неторопливо, с чувством абсолютного спокойствия. Натянула на лицо самую безмятежную улыбку, на какую только была способна, и скрестила руки на груди. Вино капало со скатерти на розовый мрамор.

Через секунду примчался Крейг — наш администратор, лысеющий мужчина за сорок с вечно потными ладонями и выражением панического ужаса на лице.
Он что-то лепетал мистеру Банни, рассыпался в извинениях, пытался промокнуть его пиджак салфеткой.

Меня увели.

Когда мы проходили мимо столика, я на секунду задержалась. Произнесла без звука, четко одними губами

— Пошел ты.

И вышла в служебный коридор, не оборачиваясь.

Сколько раз я уже наступаю в это дерьмо? Каждый раз — одно и то же. И каждый раз я не позволяю никому обращаться со мной так, будто я пустое место. Будто я дешёвая вещь, которую можно купить.

Я сдираю с себя короткий фартук с вышитым логотипом «The Gilded Rose». Душит. Ткань липнет к разгорячённой коже. Я прохожу в служебную кабинку, кручу ржавый кран, и ледяная вода бьёт по ладоням, вырываясь из-под еле работающего носика.

Столько денег вбухано в этот зал, в мрамор, в хрусталь, в живых джазменов на сцене. А для персонала — дырявый кран и вечная вонь отбеливателя.

Что я, чёрт возьми, здесь забыла?

Я плескаю воду в лицо, опираюсь ладонями на холодный край раковины и смотрю в зеркало. Макияж поплыл. Подводка на нижней слизистой превратилась в густую тёмную кашицу, и от этого голубые глаза кажутся ещё ярче — как две ледяные лампы на бледном лице. Влажные ресницы склеились и торчат по разные стороны. Алые губы — припухшие, контрастируют с кожей, которая сейчас отдаёт в болезненный фарфор. Каштановые волосы выбились из низкого пучка и липнут к скулам мокрыми прядями. На шее бьётся жилка.

Неужели я выгляжу как та, кто согласна лечь под того, кто годится мне в прадеды?

Возможно, всё из-за того, что я привлекательная. Привлекательность — это грёбаная приманка. Мужчины видят характерную юную внешность с алыми губами, широко распахнутыми голубыми глазами и сразу дорисовывают остальное, доступность, пустую голову, готовность раздвинуть ноги ради зелёных бумажек.

Меня выдёргивает из мыслей резкий толчок в плечо.

Мэриэл Стюарт проносится мимо, зацепив меня локтем. Её грива ударила по моей щеке, как метла.

— Поаккуратнее! — рявкаю я ей в спину.

Она даже не оборачивается. Только цокает каблуками дальше, виляя узкими бёдрами. Густые тёмные космы подпрыгивают при каждом шаге.

Волосатая сучка.

Я снова выключаю воду и смотрю в своё отражение.

Со стороны ты можешь казаться легкомысленной наивной официанткой, которая мечтает отсосать какому-нибудь кретину, чтобы пробиться к верхам. Но это, блин, может только показаться, и ни у кого нет права относиться к тебе без должного уважения.

Дверь распахивается. В кабинку влетает Крейг, в его глазах ужас и паника. Он тяжело дышит, будто бежал через весь зал. Скорее всего так и было.

— Авиан, — выдыхает он, — ты сейчас же вернёшься и извинишься перед мистером Банни.

Я поворачиваюсь к нему, на секунду прикрываю глаза и тяжело вздыхаю.

— Что вы сейчас сказали?

— Этот мистер очень влиятельная фигура, Авиан. Если он захочет, от нашего заведения не останется и мокрого места. А заодно и от нашей репутации.

— Вы серьёзно? — мой голос взлетает. — Этот старый урод прижимался ко мне и говорил о своих сексуальных фантазиях, касаемо моих губ! А вы, черт возьми требуете, чтобы я извинилась?!

Крейг поднимает ладони, как перед диким зверем.

— Авиан, успокойся. Я понимаю тебя, но в этой ситуации лучше извинится и забыть. Ты же нравишься боссу. Он тебя не уволит. Но если ты не сделаешь этого, то боюсь, всё кончится плохо.

— Боссу? — я специально делаю голос громче, чтобы слышали все, кто толпится в коридоре. Сотрудники уже прилипли к дверям, к углам, к стенам. Кто-то делает вид, что поправляет фартук, кто-то откровенно пялится. — Ваш босс — такой же извращенец! Он не нанимает никого старше двадцати пяти и ни одной толще ста пятнадцати фунтов! Вы сами это знаете! Но вам, конечно, плевать!

По коридору пробегает гул. Поварята переглядываются. Одна из официанток — постарше, с усталым лицом — отводит взгляд, будто ей стыдно за всех нас.

— Авиан, — Крейг цедит сквозь зубы, — я предпочту не портить отношения с мистером Банни, чем вставать на твою сторону. Ты должна это понимать.

На секунду я замираю. Смотрю на него в упор. Как же жалко выглядят сейчас Крейг, до тошноты жалко.
Чувствую, как меня почему-то задели его слова, причем сильнее, чем должны были.

— Да катитесь вы все к чёрту. Я ухожу сама.

Я разворачиваюсь и иду к шкафчикам. Сдёргиваю с себя рубашку, юбку, колготки. Руки дрожат, но двигаются быстро. Натягиваю джинсы, футболку, кожаную куртку. Пинаю туфли в угол. Плевать.

Слёзы подступают к горлу, и это бесит больше всего. Обида. Я смахиваю ладонью влагу, пока она не успела скатиться. Не дождётесь.

Хрен вам всем, тупым старым вонючим уродам. Или не старым — не важно. Авиан Брайс никогда не прогнётся под долбаную систему, которая попытается оспорить ее личность.

Перед чёрным ходом я задерживаюсь. Пара человек — те, с кем мы делили смены и перекуры, — стоят у двери. Я не говорю ни слова. Просто обнимаю каждого, крепко.

Я выхожу через чёрный ход ресторана «The Gilded Rose» и вижу их у мусорных баков в переулке за Грин-стрит. Мистер Тернер — здоровый, мягкий, с седыми висками и закатанными рукавами рубашки, всегда пахнущий хлоркой и жареным маслом. Он работает на кухне, отвечает за мытьё посуды и уборку, и именно он каждую ночь выносит огромные чёрные мешки с отходами. Сегодня из одного пакета торчит нетронутый кусок говяжьего стейка и половина запечённого картофеля.

На улице полно голодающих животных.

Я иду к ним.

— Мистер Тернер, подождите. Не выбрасывайте это.

Он оборачивается, шумно выдыхает и смотрит на меня сквозь заляпанные очки.

— Авиан? Ты чего тут? Смена давно закончилась.

— Я уволилась. Или меня уволили. Не важно. Это же ещё съедобное. Заверните, пожалуйста, всё, что пригодно для пищи. Я отнесу.

Он медленно моргает, переваривая. Потом кивает, лезет в пакет, выуживает куски получше и заворачивает их в вощёную бумагу, как будто для клиента. Не задаёт лишних вопросов. Только в конце говорит

— Лучше пусть достанется кому-то голодному, чем гнить на свалке.

Я благодарю и засовываю свёрток в рюкзак. Дальше — пешком. До нашей квартиры в Бронксе далеко, и теперь мне придётся экономить на всём, на транспорте, на кофе, на чёртовой аренде. Но идти полезно. Проветривает голову.

Я шагаю вниз по Грин-стрит, мимо чугунных фасадов Сохо, мимо галерей с тёмными витринами, мимо людей, которые спешат по своим делам и не смотрят по сторонам. Запах разогретого асфальта смешивается с выхлопными газами.
Где-то воет сирена. Нью-Йорк никогда не молчит.

Я пересекаю Канал-стрит, затем иду по Аллен-стрит к Нижнему Ист-Сайду. Уличные фонари уже зажглись, но небо всё ещё серое, как мокрый бетон. Возле заколоченного винного магазина валяются шприцы. Я перешагиваю через них, не глядя.

У пустыря под Вильямсбургским мостом я нахожу их. Трое бездомных псов — тощий питбуль с выпирающими рёбрами, лохматая дворняга с одним ухом и щенок с больными глазами. Они ждут меня, как ждут каждый вечер, прижавшись к ржавому контейнеру.

— Ну наконец-то, — шепчу я, опускаясь на корточки. Разворачиваю бумагу, раскладываю куски. Собаки набрасываются, но без агрессии, малыши очень голодные. — Хоть у кого-то сегодня будет ужин.

Я наблюдаю за ними. Руки пахнут мясом. В животе — холодная пустота, но я не думаю о себе. Я думаю о том, что эти создания ни в чём не виноваты. Что в этом городе на всех не хватает ни еды, ни жалости.

Телефон вибрирует в кармане. Достаю. Сообщение от Люси

«Купила нам буррито. Если остынет — сама виновата, я предупреждала. Не торчи допоздна.»

Я улыбаюсь. Значит, не только у собак будет ужин.

Остатки, которые не съели собаки, я оставляю на обочине, рядом с картонной коробкой, где спит бездомный старик. Он не просыпается. Кладу еду тихо и ухожу, не оборачиваясь.

У меня какая-то особенная тяга к тем, кого обычно не замечают. Это всегда было частью моего существования. Жизнь в чьей-то тени. Когда ты не важна, когда ты не нужна — так же, как эти души, которые просят милостыню у мира, где всего в избытке, а у них — ничего.

Телефон снова вибрирует. Я вздрагиваю, надеясь, что это может быть папа. Но это опять Люси, скидывает эмодзи. Я отвожу глаза от экрана. Он никогда не напишет сам. Ему плевать. И я не хочу думать о нём.

Я иду дальше на север, прохожу мимо бутиков на Грин-стрит. За стеклом — платья, которые стоят больше, чем моя жизнь за месяц. Я останавливаюсь на секунду, смотрю на своё отражение в витрине. Капюшон, рюкзак, джинсы, белые кроссовки.

Я визуализирую то, ка к однажды открою свой собственный бутик, который будет самым уникальным и востребованным.

И иду дальше.

На станции метро натягиваю капюшон глубже. Пытаюсь стать невидимкой. Плечи вперёд, взгляд в пол, никаких лишних движений. Прохожу через турникет, спускаюсь на платформу поезда F. В вагоне пахнет мочой и попкорном. Люди сидят вплотную, но каждый смотрит в свой телефон. Я сливаюсь с этой массой. Мне так спокойнее.

Поезд грохочет под землёй, несёт меня через весь Манхэттен в Бронкс. Я выхожу на станции 149. Здесь уже другой Нью-Йорк. Обшарпанные многоквартирники со старой краской, перекошенные заборы, граффити на стенах, вечный шум ссор из соседних квартир. Район ужасен. Не самое благоприятное место для двух молодых девушек, но зато дешёвое. А после переезда мы с Люси хватаемся за любую крышу над головой.

Когда я во второй раз сбежала из дома в шестнадцать, мы познакомились с Люси в Скрантоне, штат Пенсильвания, — городе, где из всех перспектив были только круглосуточная закусочная и автобусная остановка до соседнего такого же захолустья. Мы метались по съемным углам сначала Ньюарк, где прожили почти год, но там было не лучше, потом Джерси-Сити, где до Нью-Йорка рукой подать, но жизнь всё равно не складывалась. И вот мы здесь. Нью-Йорк. Город возможностей. Здесь мы начнём всё заново. Или хотя бы попытаемся.

Подхожу к двери своей квартиры. Ключ вставляется с трудом, заедает, как всегда. Дёргаю раз, другой. Изнутри орёт музыка. Люси обожает слушать на всю громкость.

Я колочу в дверь ладонью.

— Люси! Открой! — кричу я, но из-за басов меня, конечно, никто не слышит.

Соседская дверь приоткрывается, из щели выглядывает старуха с бигуди и злым прищуром. Я закатываю глаза и снова бью по двери.

— Люси, мать твою!

Музыка не стихает. Телефон сел еще по дороге. Вот черт.

Я долблюсь в дверь минут десять. Сначала кулаком, потом ногой. Ключ проворачивается с мерзким скрипом и ломается прямо в замке. Обломок остаётся торчать. Я смотрю на него пару секунд, потом медленно сползаю по стене и сажусь на корточки. Пол холодный. Запах подъезда — сырость, дешёвый отбеливатель, чей-то ужин. Я устала так, что даже злость не поднимается. Только пустота и гул в ушах.

Видимо, заночую здесь. Прямо на бетоне.

Музыка за дверью орёт ещё целую вечность. А потом резкая тишина.

Я тут же вскакиваю и начинаю лупить по двери со всей силы.

— Люси! Открой! Живо!

Дверь распахивается. Люси стоит на пороге, отступает на два шага назад, прижимает ладони к лицу, закрывает рот и округляет глаза. На ней только розовые трусы и короткий топ на тонких бретельках. Она всегда так ходит дома — в одних трусах, сколько я её знаю. И ей плевать, кто ждёт ее за дверью.

— Что с твоими ключами? — спрашивает она, но тут же хмурится и упирает руки в бока. — Какого чёрта ты так долбишься?

Её огненно-рыжие волосы стянуты в идеальный зализанный пучок. Ни одной выбившейся пряди. Макияж ещё свежий, бронзовые тени на веках, длинные стрелки, сияющий хайлайтер на скулах. Акцент на янтарные глаза — они смотрятся как два куска тёмного мёда. Значит, была на съёмке. Очередное мероприятие.

— Просто заткнись, — говорю я, перешагивая порог и стягивая с себя куртку.

— Что?! — Люси тут же взрывается. — Я, между прочим, волновалась! Ты не отвечала на звонки! А теперь ты приходишь и говоришь мне заткнуться?

Она не замолкает. Тарантит без остановки, как радио, которое не выключить. Голос у неё высокий, звонкий, и после всего дерьма этого дня у меня от него тут же начинает пульсировать в висках.

— Я вообще-то ждала тебя с ужином! — продолжает она, расхаживая по квартире. — Купила эти чёртовы буррито, как ты просила! А ты даже не соизволила позвонить! И ещё ключи сломала! Это же надо!

Она взмахивает руками, и её топ чуть задирается. Я снимаю обувь, бросаю рюкзак на пол и иду вглубь квартиры.

— Меня уволили, Люс.

Она замирает. Рот снова приоткрывается.

— Что?!

— Уволили. Или я сама ушла. Хрен поймёшь. Но в «The Gilded Rose» я больше не работаю.

— Ты шутишь? — она хватается за голову. — Из-за чего?!

— Старый урод Банни полез ко мне. Я вылила на него вино.

Глаза у Люси становятся огромными. Она садится на край кровати, как будто ноги подкосились.

— О боже... — шепчет она. — О боже, Авиан...

— Проехали.

— Нет, не проехали! — вскидывается она. — Ты вылила вино на мистера Банни? Того самого? Из «The Gilded Rose»?

— Он предложил мне отсосать. При этом называя «юная леди». Я не сдержалась.

Люси смотрит на меня минуту. Потом запрокидывает голову и истерически хохочет.

— Вот урод, — выдавливает она. — Я бы отдала что угодно, чтобы увидеть это. Серьезно, я готова его убить !

Я сажусь на свою кровать. Квартира у нас крошечная, как спичечный коробок. Две кровати по разным углам, между ними — старый комод и вешалка. Окно выходит на кирпичную стену соседнего дома, поэтому света тут почти не бывает. Обои в жёлтых разводах. Холодильник гудит, как умирающий зверь. У Люси в углу — штатив и сумка с камерами, у меня — только рюкзак и стопка книг с благотворительной распродажи. Но у нас есть крыша над головой. В Нью-Йорке это уже победа.

— Меня, кстати, пригласили на бал выпускников, — Люси ложится на спину, свесив ноги с кровати. — Как фотографа. Но, блин, это был какой-то кошмар.

— В чем была проблема?

— Нас было трое! Трое, Авиан! Я приехала первая, заняла место, настроила свет. Потом припёрлась эта стерва с Манхэттена со своим ассистентом и просто отодвинула меня в сторону! Сказала, что у неё контракт с организатором. А я стояла как дура в углу, потому что никто не удосужился предупредить!

Она снова садится, жестикулирует так, что пучок на затылке подпрыгивает.

— А второй? Второй вообще залез на сцену во время коронации! Во время коронации, Авиан! Испортил мне кадр! Я снимала королеву бала сзади, а он вылез прямо передо мной с этой идиотской вспышкой!

Я слушаю её вполуха. Голова всё ещё болит, но от её болтовни становится чуть легче. Как будто мир снова обретает знакомые очертания.

— И ты знаешь, что самое обидное? — она резко поворачивается ко мне. — Меня позвали на закрытую вечеринку. По случаю открытия нового бара мистера Банни. Через неделю.

Я поднимаю бровь.

— Почему ты не говорила мне об этом? — Хмурюсь я. — Мы буквально вчера его обсуждали.

— Потому что это не самое «вау» предложение, которое могло мне поступить! — она вскидывает ладони. — Меня пригласили как фотографа. Бесплатно. То есть я работаю за еду и пару бокалов шампанского. И моё имя, конечно, нигде не будет упомянуто. Ни на одном снимке. Вообще нигде. Но это же шанс, Авиан! Шанс попасть в нормальные круги, показать себя! Я же не дура от такого отказываться!

Люси сейчас особенно взбалмошная, взъерошенная, с блестящими от возбуждения глазами.

— И ты устроишься? — спрашиваю я. — Работать на этого старого извращенца?

Люси поджимает губы.

— А ты как думаешь?

— Думаю, что это полное дерьмо, — я откидываюсь на подушку. — Но ты тут ни при чём. Твой творческий прогресс не должен страдать из-за старого урода.

Она смотрит на меня пару секунд, потом её лицо размягчается.

— Прости, — говорит она тихо.

— За что?

— За то, что приму это предложение. Я думала, ты разозлишься. А ты... — она тянет ко мне руку и сжимает моё запястье. — Ты лучшая, Авиан.

Я сжимаю её пальцы в ответ. Люси — мой единственный близкий человек. Единственный, кто остался рядом, когда всё посыпалось. Мы прошли через Скрантон, Ньюарк, Джерси-Сити, через гребаные общежития и пустые холодильники. Она всегда была со мной. Даже когда я орала, даже когда у меня не было денег, даже когда я замыкалась в себе на несколько дней. И я люблю её за это. Люблю так, как вообще умею.

— Ты голодна? — спрашивает она, вставая. — Буррито остыли, но я разогрела в микроволновке.

— Давай.

Она ныряет в кухонный угол, достаёт две тарелки, банки с пивом. Мы едим прямо на кровати, поджав ноги. Холодный буррито, дешёвое пиво. Люси снова что-то рассказывает про съёмку, про то, как ей пришлось ретушировать прыщи на подбородке у какого-то парня, а я слушаю, киваю, и впервые за день мне почти спокойно.

Потом она включает музыкальную станцию и находит Rihanna. «Umbrella». Та самая. Мы обе подпеваем, сначала тихо, потом всё громче, и её звонкий голос перекрывает мой. Мы орём, размахивая банками, как две идиотки, и на пару минут забываем, что завтра мне некуда идти.

Но сейчас это не важно.

Неделя.
Целая чёртова неделя, и я хожу по городу, как бездомная кошка, у которой отобрали помойку. Собеседования. Отказы. Снова собеседования. Снова отказы. Я знаю своё лицо, знаю, как улыбаться, чтобы казаться милой, знаю, как держать спину, чтобы выглядеть дороже своих чёртовых кроссовок. Но что-то не срабатывает.

В одном заведении в Сохо менеджер — женщина с ледяными глазами и глянцевым маникюром — просматривает моё резюме, потом поднимает взгляд и цедит

— У нас высокая проходимость, нужен опыт работы в местах уровня Michelin. У тебя только «The Gilded Rose».

— Это не отменяет того, что я умею носить поднос, — говорю я, стараясь не сорваться.

— Не отменяет, — соглашается она. — Но и не добавляет тебе веса. Извини, Авиан.

Извини. Это слово я слышу чаще, чем собственное имя.

В другом заведении в Ист-Виллидж парень с татуировками на шее говорит, что я слишком «дорогая» для их интерьера. Я не понимаю, что это значит. В одном месте мне вообще не дают заполнить анкету — говорят, что на этой неделе уже взяли двух официанток. Я смотрю на витрину, где выставлены платья, и думаю, что могла бы шить лучше. Я не умею шить, но точно знаю, как должна сидеть ткань на женском теле.

Я бросила школу дизайна. Единственную, куда меня приняли по портфолио, собранному из ночных набросков. Бросила на втором курсе. Не потому что не потянула учёбу. Потому что не потянула аренду, еду и одновременную гонку за стипендией, которая так и не пришла. Учиться здесь — роскошь для тех, у кого папа оплачивает квартиру в центре и не звонит только потому, что сам на встрече в совете директоров.

Мой папа — владелец сети магазинов кожаных сумок в одном крупном городе на Среднем Западе. Далеко отсюда. У него три бутика на главной торговой улице и дом в пригороде, где живут два его обожаемых принца — мои младшие братья-подростки. Джей и Джастин. Избалованные, пустые, идеальные наследники. Они получат его наследство. Им не нужно ничего доказывать. А я? Я для него — ошибка, которая однажды сбежала из дома и так и не вернулась.

Он никогда не позвонит сам. Ему плевать. Я отгоняю эту мысль, но она возвращается, как заноза. Мне не нужна его чёртова империя. Мне нужно своё. Маленький магазин одежды. Место, где вещи будут украшать человека, а не наоборот. Бюджетные, но достойные. Чтобы любая девушка, независимо от биджета, могла чувствовать себя уверенно. Я откладывала на аренду помещения полгода. Сумма уже приличная. Но если я не найду работу, эти деньги уйдут на еду, на метро, на сломанные ключи.

Отец всегда говорил, качество для избранных. Дорогие сумки — для тех, кто может себе позволить. А остальные пусть довольствуются дешёвым дерьмом. Я ненавижу эту логику. Ненавижу, что он делит мир на достойных и всех остальных. И я хочу доказать, что можно иначе. Что я смогу. Что стану успешнее его, не продавая душу за кожу.

Но пока я выхожу из очередного ресторана с отказом, и от воспоминаний на глаза наворачивается влага. Я быстро смахиваю её. Не сейчас.

Заведение называется «Harlowe's» — модное место в Мидтауне, с бархатными стульями и латунными светильниками. Я пришла на собеседование, нацепив самую лучшую улыбку. Управляющая, мисс Гейл, женщина лет сорока с приятным лицом, ведёт меня в подсобку. Она смотрит на меня с сочувствием, и это настораживает.

— Авиан Брайс, верно? — спрашивает она.

— Да.

— Прости, милая. Я не могу тебя нанять.

— Почему? — внутри всё холодеет.

— Твоё имя в списке, — она опускает глаза. — В чёрном списке. По ресторанной ассоциации. Кто-то из влиятельных людей передал информацию.

Я смотрю на неё. Сначала не понимаю.

— Что за список?

— Список неблагонадёжных сотрудников. В него попадают те, кто конфликтовал с VIP-клиентами. Это неофициально, но работает. Тебя не возьмут ни в одно приличное заведение в Нью-Йорке. Возможно, и в других сферах. Твоё имя теперь... как бы это сказать... токсично.

Она разводит руками.

— Мне очень жаль, Авиан. Ты кажешься хорошей.

Я выхожу из «Harlowe's» на раскалённый асфальт. Солнце бьёт в глаза. В горле ком. Значит, он закрыл мне путь ко всему. Этот старый ублюдок Банни. Очередной мужчина, который решил, что может распоряжаться жизнью женщины, которая не сделала так, как он хочет.

Я сжимаю кулаки. Внутри поднимается такая ярость, что я почти вижу красный туман. Я хочу его убить. Прямо сейчас. Засунуть его морщинистое лицо в бокал с вином. Или под колёса поезда, на котором я езжу каждый день.

Я звоню Люси. Гудки. Гудки. Гудки.

Автоответчик.

— Люси, перезвони. Срочно.

Знаю, она на фотосессии. На той самой закрытой вечеринке по случаю открытия бара Банни. Сегодня. И я понимаю, что не могу сидеть в пустой квартире и ждать, пока этот человек спокойно продолжит жить. Я должна поехать туда. Пробраться. И высказать ему всё в лицо. Может быть, даже плюнуть. Смачно. Прямо в его уродливую  физиономию.

Глупо? Да, глупо. Но он забрал у меня работу. Он забирает моё будущее. А я заберу его покой, и испорчу его репутацию в три раза сильнее.

Разворачиваюсь и иду к метро.

В вагоне я забиваюсь в угол, натягиваю капюшон и открываю браузер. Пальцы дрожат, интернет грузится через раз. Я вбиваю в поиск «открытие нового бара Банни Нью-Йорк закрытая вечеринка». Первые ссылки — мусор. Какие-то светские блоги, анонсы с полупустыми страницами. Один сайт утверждает, что мероприятие в Трайбеке. Другой — что в Мидтауне. Третий вообще выдаёт старый пресс-релиз о ресторане «The Gilded Rose», будто я сама не знаю, где он находится.

Я выхожу на станции в Трайбеке и иду по адресу, который дал первый сайт. Захожу в переулок, упираюсь в закрытую дверь с граффити. Никакой вывески. Я ругаюсь сквозь зубы и возвращаюсь в метро.

Вторая точка — в Мидтауне. Я выхожу, бегу по улице, натыкаюсь на строительные леса и супермаркет. Здесь вообще не пахнет вечеринкой. Только куриный жир и гул кондиционеров. Я смотрю на экран телефона. Батарея на двадцати процентах. Ненавижу.

Пробую ещё раз. Звоню Люси. Гудки. Автоответчик. Я оставляю короткое сообщение

«Я еду за тобой. Найду. Не смей выключать телефон.»

Но внутри уже пусто. Я не знаю, куда ехать. Нью-Йорк огромный, и он не собирается помогать такой, как я. Я захожу в кофейню, сажусь у окна, заказываю воду. Напротив — мусорный бак, у которого роется старуха. Я смотрю на неё и думаю, что мы обе — на обочине. Только она не пытается прорваться внутрь.

Телефон вибрирует. Люси.

Я резко беру трубку.

— Ты совсем чокнулась? — её голос дрожит, но не от страха. От злости. — Я на съёмке, Авиан! Ты понимаешь, что я не могу сейчас говорить?!

— Да, понимаю. — Я откидываюсь на стуле. — Этот урод занёс меня в чёрный список. Я не найду работу нигде. Он закрыл мне путь ко всему.

Тишина. Люси дышит. Я слышу в трубке далёкий гул голосов, звон бокалов.

— Что ты хочешь? — наконец спрашивает она.

— Я хочу туда. Хочу посмотреть в лицо этому старому кролику и сказать всё.

— Это безумие, — выдыхает Люси. — Тебя никто не пустит. Это закрытое мероприятие. Списки, охрана, браслеты. Ты знаешь, что я как фотограф даже не имею права никого провести. Если узнают, что я помогла постороннему, меня вышвырнут, и тогда у нас обеих не будет работы уже никогда.

— Тогда просто скажи мне, как пройти. Я сама.

— Ты не понимаешь, — её голос срывается на шёпот. — Там повсюду охрана. И персонал, который знает, кто в списках. Ты не проберёшься.

Я закрываю глаза. В груди что-то туго скручивается. Упрямство.

— Люси, — говорю я, — если я сейчас не сделаю хоть что-то, я сойду с ума. Понимаешь? Я не могу сидеть и ждать, пока он дальше топит меня. Я должна хотя бы попытаться.

Долгая пауза. Я слышу, как она выдыхает, будто решается.

— Ладно, — наконец говорит она. — Я не в восторге, Авиан. Совсем не в восторге. Но я попытаюсь тебя провести. Есть чёрный ход со стороны переулка за служебной парковкой. Охрана там в основном следит за кухней, но в перерыве между сменами блюд можно проскользнуть. Я тебя встречу. Отправь мне адрес, где ты сейчас. И не суйся раньше, чем я дам знак.

— Спасибо, — выдавливаю я.

— Потом скажешь, — отрезает она. — Я всё ещё злюсь.

Я встаю, бросаю на стойку пару мятых купюр и выхожу на улицу. Воздух уже посвежел, но внутри меня всё кипит. Я еду туда, куда она скажет. И на этот раз я не собираюсь быть вежливой, одним бокалом он не отделается.

Я не спорю, когда Люси открывает чёрный ход и втягивает меня внутрь. Пахнет сырым бетоном и остатками кухонного жира. Она держит меня за рукав, ведёт через узкий служебный коридор, мимо штабелей пустых ящиков и усталых поваров, которые не поднимают глаз. Мы не разговариваем. Только её каблуки стучат по кафелю, и я слышу, как за стеной гаснет музыка.

— Всё уже закончилось, — шепчет она, когда мы добираемся до лестницы. — Ты опоздала. Приём завершился полчаса назад. Он ушёл через паркинг.

— Через что?

— Подземная автостоянка, — она поправляет съехавшую лямку с платья. — Я следила за ним. Он вышел не через центральный вход. Спустился на лифте вниз, к машинам. С ним была какая-то девка. Молодая. Я видела, как он вёл её под руку.

Я сглатываю. В груди поднимается что-то горячее, как изжога. Значит, он не просто уехал. Он снова при деле. Снова чья-то жизнь в его ладони, как бабочка с мокрыми крыльями.

— Идём, — говорю я.

— Авиан, стой. — Люси хватает меня за локоть. — Ты что собралась делать? Там охрана. Ты не видела, сколько их. Не меньше пяти человек. Что ты им скажешь? Что пришла плюнуть в лицо старику?

— Мне всё равно. Я сделаю это.

— Нет, не всё равно! — она переходит на злой шёпот. — Тебя задержат. Или хуже. Авиан, это не игра. Давай просто уйдём. Я отведу тебя домой.

Я смотрю на Люси пристально. Рыжая, запыхавшаяся, с безумными глазами. Она всегда боится за меня больше, чем я сама. Но я не могу уйти. Не сегодня.

— Люси, — я накрываю её ладонь своей, — я не передумаю.

Она выдыхает. Грудь вздымается. Потом она кивает — резко, почти незаметно.

— Только быстро. И без геройства. Упрямая стерва.

Мы спускаемся по лестнице. С каждым шагом становится прохладнее. На уровне паркинга пахнет бензином, резиной и выхлопными газами. Гул вентиляции бьёт по ушам. Мы выходим в полутьму, прячемся за бетонной колонной. Люси высовывает голову и указывает пальцем.

— Вон он.

Я выглядываю.

Он стоит возле чёрного лимузина. Дряхлый, сгорбленный, но всё ещё на ногах. Рядом — та самая девушка. Совсем молоденькая. Светлые волосы собраны в низкий хвост, платье обтягивает худое тело. Она улыбается, но улыбка пустая, как у манекена. Его сухие пальцы лежат у неё на запястье.

Я застываю. Люси тоже. Мы обе видим, как мистер Банни с девушкой и охраной направляются к лифту, но в ту же секунду краем глаза я ловлю движение с другой стороны паркинга. Сквозь ряды машин, сквозь полумрак и бетонные колонны идут какие-то парни. Они входят с противоположного выезда. Их человек пять. Все внушительных размеров, и на вид совсем не дружелюбные.

Мы с Люси одновременно перестаём дышать.

— Авиан, — её шёпот, как комариный писк, — давай уйдём. Немедленно. Прямо сейчас.

Я не отвечаю. Потому что вижу, как они приближаются. Впереди — мужчины в чёрном, с прямой спиной и руками, как у военных, двоя одинаковых, кажется близнецы.

У них под пиджаками заметны очертания — не надо быть гением, чтобы понять, что это.

— Авиан, — Люси дёргает меня за рукав, — я серьёзно!

— Подожди, — выдыхаю я. — Пока они не уйдут мы скорее всего выйти не сможем.

Мы вжимаемся за колонну. Перед нами, через лобовое стекло какого-то элитного фургона с тонированными, но не глухими стёклами, — всё как на ладони. Окна тёмные, но свет с потолка паркинга падает так, что мы видим каждое движение. Как в немом кино.

Мистер Банни замирает. Его лицо, только что спокойное, теперь стягивается. Девушка рядом с ним хватается за его рукав, но он не смотрит на неё. Его взгляд прикован к толпе.

Он узнаёт их. Мы видим это по тому, как его плечи поднимаются, а рука, лежащая на запястье девушки, сжимается.

— Это ещё что, мать твою? — шепчет Люси, прижимаясь ко мне.

Я качаю головой. Не знаю.

Охранники Банни переглядываются. Двое выходят вперёд, но из толпы не слышно ни слова. Только шаги.

А потом из толпы выходит человек.

Он один. Шагает вперёд, и все остальные остаются позади, как стая, которая ждёт приказа. Широкие плечи. Кожаная куртка. Руки за спину. Он встаёт прямо под свет лампы, и я вижу его волосы — русые, густые, с холодным отливом под белым светом. Лица не видно. Он стоит к нам спиной.

Но я слышу его голос. Низкий, вальяжный.

— Мистер Банни.

Старик дёргается. Его рот приоткрывается, потом сжимается в тонкую линию. Он пытается взять себя в руки.

— Мы с вашим отцом всё уладили, Хантер — говорит он, и голос его дрожит, как у плохо настроенной скрипки. — У нас нет никаких проблем.

Парень не двигается. Молчит.

— С моим отцом, может, и уладили, — наконец произносит он. — Но есть ещё один договор. С нашим партнёром, которого вы не учли. Вы совершили ошибку.

Мистер Банни пятится на полшага. Девушка за его спиной бледнеет.

— Я не хочу даже слышать об этом, — лепечет старик. — Неужели меня заказали в отдел? Это какая-то ошибка. Чудовищная ошибка.

Что еще за отдел? Кто эти отморозки?

Из толпы слышен смешок. Нервный, колючий. Потом — резкое движение. Парень   с лысой головой вылетает вперёд и бьёт Банни. Кулак входит куда-то в район груди, и старик падает на бетон, как сломанная кукла.

Люси вскрикивает и тут же зажимает рот обеими руками. Я прижимаю её к себе. Внутри всё леденеет.

Девушка, которая была с Банни, отшатывается. Она не кричит. Просто стоит, белая как мел, и смотрит, как старик корчится на полу.

А потом человек в кожаной куртке достаёт оружие.

Движение явно отточенное. Я вижу ствол. Он поднимает его так же вальяжно, как разговаривают. Одна рука в кармане, другая с оружием. Выстрелы — три, четыре, пять. Звук раскалывает паркинг, как гром. Люси вздрагивает всем телом. Я вжимаю её в колонну, прикрывая собой.

Наступает тишина. Я не вижу, куда попали пули. Но по звуку понимаю, это конец.

Девушка вскрикивает. Один из парней хватает её, но она вырывается и бежит. Куда — не знает. Она бежит в нашу сторону.

Тот, кто её держал, кричит

— Стой, крошка. Сейчас мы тобой займёмся.

Люси трясёт. Она вцепляется в мою руку, ногти впиваются в кожу.

— Мы должны спасти её, — шепчет она дрожащим голосом. — Авиан, ее убьют...

Это еще одна причина, по которой я так сильно люблю Люси.

Девушка уже ближе. Белая, тоненькая, с ужасом в глазах, как у загнанного зверя. Она не добежит. А если добежит, мы все окажемся на линии огня.

Я осознаю сейчас за мгновение, невинную девушку ждёт смерть. Как я смогу жить, зная что ничего не сделала для того, чтобы ей помочь?

— Беги, — шепчу я Люси. — Оставайся здесь. Нет. Беги.

А я уже поднимаюсь. И делаю шаг вперёд.