Глава 3

«Два сердца любящих и чающих
ответа случайно встретились...»

      И был бал! Тридцать первого декабря с двадцати одного часа офицерский клуб начал заполняться народом. Шли семьями, шли одиночки, шли парами. Старенькое, бог весть когда построенное здание, будто понимая, что такое бывает раз в год, помытое и принаряженное, радовалось пришедшим и вместе с ними пело, потрескивая старыми половицами и забыв о своём возрасте и некомфортабельности. Каждый старался быть приглашённым в эту ночь в старый графский особняк, именуемый офицерским клубом. Веселили мы, как правило, себя сами. Вот и в этот раз буквально за три дня мне удалось сколотить играющих, поющих, танцующих, читающих ребят и «выдать» такой концерт, что даже теперь в редких письмах однополчан нет-нет да мелькают строчки о том, как весело и здорово встречала часть одну тысячу девятьсот семьдесят второй год. Но это — после. А тогда народ всё шёл и шёл. Наш славный «Дед», окрылённый полученным накануне знаменем за безаварийность полётов, по-моему, привёл всех, кроме разве что тех, кто был в наряде. Зал гудел громче любого улья, его радость передавалась нам за кулисы, но волнение брало своё, и было невыносимо жарко в наших новых отглаженных парадках, хотя на улице не на шутку морозило. Конферанс и программа концерта, собранная мною по крупицам за эти дни, в тысячный раз проверена и утверждена, но, как всегда, в последний момент что-то менялось, и я, разгорячённый, носился между залом и сценой. Наконец концерт начался. Первые двадцать минут зал привыкал, осматривался, узнавая соседей, а потом, освоившись, бурно принимал каждый номер, вызывая на бис наиболее понравившихся. Что-то подсказывало мне, что так он скоро устанет и внимание спадёт, и тогда я пошёл «ва-банк», выпустил того, кого ждала и хотела видеть поближе и подольше почтённая публика: на сцену  с гитарой в безукоризненно отглаженной «парадке», красивый, как бог, вышел Дмитрий!... Перед этим он подошёл ко мне за кулисы и, воспользовавшись полутемнотой, крепко поцеловал меня прямо в губы и решительным голосом заявил, что согласен выступать. После непродолжительных аплодисментов фокуснику и моего короткого выступления по поводу обещанного сюрприза, как ни в чём не бывало, он и вышел. В наспех отпечатанных программках его выступление не значилось, так как на мои трёхдневные уговоры и уговоры «Деда», тоже слышавшего его пение, почти до начала концерта мы чёткого ответа так и не получили. И вдруг! Зал, естественно, мгновенно замер. Далеко сидящие дамы подались вперёд, почти сминая впереди сидящих, но ни те, ни другие этого даже не заметили. Первые ряды, состоящие в основном из офицерских жён высших чинов, наконец-то оторвались от спинок кресел. Я мог видеть из-за кулис, как Дима, вспыхнувший словно факел, но тут же совладевший с собой, первым же аккордом в сочетании со своим удивительным бархатным баритоном растопил сердца тех, кто его и не жаждал, я имею ввиду мужей, и окончательно покорил тех, кто только этого и ждал. Звучал романс. Он сидел вполоборота на принесённом мною стуле, и принадлежа залу, глазами видел меня. И не скрывая, пел для меня, пел о нас и для нас, не меняя слов, но вкладывая в прекрасные апухтинские стихи: «Я ждал тебя...» всю мощь своего темперамента в сочетании с неистраченной нежностью русской души. Его голос, то замирая, будто сверяя свои, то, обретая мощь, вновь заполнял зал признаниями в любви, переполняющей его сердце и душу. Гитара, казавшаяся в его руках игрушечной, плакала и радовалась вместе с ним. Зал же, не шелохнувшись, едва дыша, зачарованно слушал эти признания и будто пел и страдал вместе с ним:

«Пойми хоть раз, что в этой жизни шумной,
Чтоб быть с тобой, — я каждый миг ловлю,
Что я люблю, люблю тебя безумно...,
Как жизнь, как счастие люблю!...»

Затих последний аккорд. Димка встал, поклонился и, по привычке, быстро прошёл за кулисы. И если бы я не поймал его за руку, то наверное, разгорячённый и взволнованный, ушёл вообще... Ошеломлённый зал несколько секунд молчал. Я взглянул в лицо Дмитрия и обомлел: всегда смешливые, лукавые, озорные, родные глаза были полны слёз и лишь ещё нетронутая влагой их дымка продолжали петь мне о любви, о том, что нас двое в этом мире, в этом зале, в этой чёртовой армии, наконец и что ему наплевать на всех и вся, если я рядом, и если люблю его так же сильно, как и он. Всё промелькнуло в одно мгновение. Увидев это, я понял, что потеряю его навсегда, если сейчас же не обниму и не поцелую — и будь что будет! Но опомнившийся зал взорвался аплодисментами, вызывая его вновь. А он стоял за кулисами возле меня и уже недоумевающим взглядом спрашивал, что ему делать. Теперь был готов разреветься я, ибо понял, как глубоко он вошёл в мою жизнь. Минуты такого общения стоят многого: любви достаточно одного слова, одного взгляда и даже молчания.
      Но зал неистовствовал, и хотя время приближалось к полуночи, никто этого не замечал. У входа в кулисы появилась фигура «Деда». Гром аплодисментов превратился в шквал. Я прильнул к Димке лёгким поцелуем, потом чуть подтолкнув, отправил обратно на сцену. Заметив в моих глазах слёзы и прочтя, как и я, всё, что мог в эти минуты нам обоим внутренний телеграф, наши сердца, он, окрылённый, теперь уже без гитары, буквально подлетел к стоящему в углу сцены старинному чёрному роялю и, как заправский маэстро, откинув полы кителя, словно на нём был фрак, чем вызвал дружный добрый смех и новые аплодисменты, лёгким движением открыл крышку и... дивный вальс Штрауса под неописуемый восторг сидящих заполнил зал. После ухода Дмитрия «Дед» улыбкой показал мне, что всё идёт нормально.
      Но и это было ещё не всё! Диму, конечно, опять не отпускали и он, обещающе подмигнув залу, выскочив за кулисы, мгновенно сориентировался и уже надевал на плечи ремни аккордеона, приготовленного для последнего музыкального выступления. Я, что называется, охнуть не успел, как он уже стоял посредине сцены и русская «барыня», заглушая неистовство зала, ухала и охала Димкиным баритоном, а ноги его выделывали такие коленца, от которых, казалось, пустились в пляс даже старые половицы. Я любовался им, как завороженный, но червяк страха, что его сейчас, после такого успеха, отнимут у меня, уже заползал в душу. Словно подслушав мои мысли, Димка на звучном аккорде завершил своё триумфальное выступление. Едва переведя дух и на ходу снимая аккордеон, он уже бежал ко мне. Замотавшись в кулисы, словно в кокон, впрочем, проделав это так мастерски, как будто бы и вправду запутался, одарил меня таким дурманящим голову поцелуем, что страх сразу исчез. А он тут же развернулся, унёсся кланяться.
      На этом концерт закончился. Наш милый «дедуля» распорядился убирать лавки, стулья, кресла и ставить столы. Встречать Новый год оставались лишь офицеры с семьями и солдаты, участвовавшие в концерте. Прекрасно понимая, что теперь нам уже никак не скрыться мы вышли на улицу подышать, принимая по дороге благодарность и восхищение димкиным талантам. Тот, совершенно раскрепощённый, раскланивался направо и налево, как голливудская звезда, и лишь изредка внимательно и серьёзно поглядывал на меня, давая понять, что он делает всё это ради нас и что ещё немного, и мы останемся вдвоём, и тогда уже никто не помешает нам говорить  думать, чувствовать. Порой он загадочно улыбался, из чего я понял, что меня ждёт сюрприз...
      Пока же, ожидая начала застолья, я стоял с моим Димкой под огромной елью, заботливо укрытый захваченной им шинелью и жадно глотал морозный хрустящий воздух вперемежку с нежными, мягкими, тёплыми поцелуями вконец обезумевшего от счастья Димы. Тщательно спрятанные добрым деревом в его огромных еловых лапах, опущенных щедрым великаном низко-низко, мы наблюдали за падающими звёздами и загадывали желания, многим из которых, увы, не суждено было сбыться. Тогда я этого не знал, да и не хотел знать, чувствуя, как рядом другой великан готов был подарить мне целый мир, и звёздное небо, и всего себя, и при этом ничего не требуя взамен. Если вы хоть когда-нибудь испытаете это — знайте, вы были счастливы!
      Ну а тогда тем временем уже били куранты! Димка вскрикнул, и как Дед Мороз, только не из мешка, а прямо из-под ели, приютившей нас, достал бутылку шампанского и бокалы, аккуратно обёрнутые в вату, отчего казалось, что это бокалы самой Снежной Королевы. Хохоча, обливаясь и обжигаясь пенящимся шампанским, мы бросились вдогонку за наступившим годом. Когда чуть погодя, он достал и на моих глазах лезвием бритвы, выуженной все из той же ваты, ловко разрезал и тут же очистил огромный рыжий апельсин, я от восторга выскочил из шинели, а дольки этого заморского фрукта, которым угощал меня мой добрый маг, показались чем-то сказочным... Последнюю дольку мы съели вместе, откусывая от краёв, пока, наконец, наши губы не соединились в первом поцелуе года.
      Но вот кто-то позвал нас. Приглядевшись, мы рассмотрели «деда», изрядно захмелевшего и топающего по дорожке от клуба прямо в нашу обитель. В руках он нёс бокалы и бутылку «Старого Таллинна.» Наполнив бокалы, мы выпили за Новый Год, и «дед», оглянувшись как-то по-отцовски обнял нас, оказавшись между мной и Димкой, притянул поближе к себе и вдруг совершенно трезвым голосом сказал: «Счастья вам!». И добавил с неизменной лукавой улыбкой: «Убегайте, машина с той стороны.» Милый, славный, старый «дед»! Если бы ты знал, как нам хотелось расцеловать тебя в знак благодарности, рассказать тебе всё, и, покаявшись, долго слушать, а уж, наверное, тебе было что нам рассказать, правда?! Но в любом случае, спасибо тебе, и дай Бог вам, товарищ полковник, доброго здоровья и долгих лет, если вы живы, и доброй памяти — если нет. Вы так и остались для нас тогда загадкой, разрешить которую мы тогда не особо пытались. Нас уже ждал шофёр Витя и, не спрашивая, отвёз в полётный домик. Димка, едва скинув шинель и китель, почти тут же уснул, блаженно улыбаясь от разморившего его ликёра и подарив мне на сон грядущий один из своих очаровательных поцелуев, который я принял с благодарностью. И последовал его примеру. Занимающаяся заря января семьдесят второго, заглянула в наше окно, увидела двух молодых, красивых, спящих в объятиях друг друга парней, от чего их лица даже во сне дышали радостью и покоем. Не будем и мы их будить, им ведь так хорошо...

«С тех пор помчались дни, как сон волшебный, странный,
Преграды рушились, и близок день желанный,
Когда прекрасный сон не будет больше сном...»