Глава 4

«В томительном чередованье дней,
То я богаче всех, то всех бедней.»

    Наступил февраль. Нас кружило и вьюжило вместе с ним. И если бы не «дед», нам, наверное, приходилось бы туго. Иногда он увозил Димку и ещё двух-трёх молодых лётчиков в дальние командировки. Я не находил себе места — всё валилось из рук и лишь Димкины звонки возвращали меня к жизни. Но чаще «дед» оставался, а ребята всё же уезжали. И тогда он, видя моё нетерпение и желая подбодрить, баловал меня дорогими шоколадными конфетами, подсовывал увольнительные. И, найдя меня вечером, заходил вместе с Витей поболтать, чаще всего заводя разговор... О Диме, в которого был влюблён, видимо, не меньше меня!
Но вот заканчивалась командировка, и даже если на дворе была ночь, пурга, «дед» вызывал машину и мчался сам, не доверяя дежурному по части встречать своих «орлов»! Господи, сколько раз я обращался к тебе в эти минуты, чтобы ты сберёг их. А бояться приходилось, ибо Дмитрия ничто не могло остановить, чтобы тут же не примчаться ко мне.
      Было часа два ночи, когда телефон подскочил, как ужаленный и «дедов» радостно-завистливый голос сообщил, что Димка уже на пути ко мне. Я так и не ложился спать, ожидая его ещё с вечера, всё выглядывая в окно, но машина не появилась даже после дедова звонка.  Моё беспокойство перерастало в желание позвонить «деду», как вдруг снежный человек, прильнув к замёрзшему окну, отчаянно забарабанил по стеклу. Я распахнул дверь, и вместе с рассвирепевшей вьюгой ввалились два снежных кома. Оторопев, я даже сначала не мог разобрать, кто есть кто, но бросился раздевать их. Ком побольше тут же обнял меня и лучики-глаза сквозь тающие льдинки ресниц заулыбались. Димка! Второй был Витя. В комнате было хорошо натоплено, они быстро оттаяли и наперебой стали рассказывать, как застряли, долго пытались выбраться и лишь когда машину стало основательно заносить, решили идти пешком, благо, было уже близко. Я, кивая, охая и ахая, не спускал глаз с Димы. Присутствие Вити никогда не смущало нас. Но эмоции, накопившиеся в разлуке, свидетелей всё же не хотели. Через некоторое время прибыла вызванная мной «аварийка» и Витя, влюблённый только в свою машину, поехал её выручать. Задремавший было Димка бросился одеваться, чтобы тоже ехать. Но Витя так посмотрел на меня, потом на него, что тот, улыбнувшись и разведя руками, остался.
      И вот мы вдвоём! Я пытаюсь напоить его чаем, накормить, но сделать это становится всё труднее: его руки поминутно забирают меня к себе на колени и он подолгу всматривается в меня, будто видит впервые. Я, прикоснувшись губами ко лбу, чувствую, что он немного температурит, то ли от простуды, то ли от усталости. Как-то умудряюсь напоить его чаем с малиновым вареньем и хорошо укрыв, укладываю, держа его руки в своих и ложась рядом, любуюсь им, засыпающим, таким близким, милым и родным. Сон, пришедший к нам обоим минутами спустя, делает нас равными в попытках наглядеться друг на друга и лишь руки так и не разнять.
      Проснувшись, я нахожу себя в его объятиях, а на пороге — улыбающегося «деда», ворчащего по поводу незакрытой двери. «В Таллинн», — кричим мы с Димой одновременно. «Дед», рухнувший под нашими радостными объятиями, ещё не успев ничего нам толком сказать, а лишь показав билеты, аж крякнул от неожиданности, и, видимо, не зная как освободиться, пригрозил, что он ничего не даст, если его не отпустят. Милый, милый «дед». Таллинн будет позже. А сейчас дела закружат нас, но уже не разлучая, и мы, радуясь этому, садимся завтракать и первый лимонадный тост мудростью древних и устами «деда» гласит:

«Улыбка на устах, бела одежда
И разум ясен, и светла надежда.»

      Да будет так!