Глава 2. Собрать себя по кускам. Часть 1.
Данное произведение является художественным вымыслом. Все имена персонажей, названия организаций, учебных заведений, городов, а также события, описанные в романе, вымышлены. Любые совпадения с реально существующими или существовавшими лицами, компаниями, учебными заведениями и событиями случайны и непреднамеренны.
Автор не ставил целью оскорбить или задеть чьи-либо чувства, а также не проводит параллелей с реальными людьми и обстоятельствами.
Версия Алисы
Полтора года назад
За закрытой дверью кухни нарастал шум. Сначала тихо — как далёкий гром за горизонтом, — а потом всё громче, раскатистее, с визгливыми нотками материнского голоса и глухим, усталым — отцовского. Где-то на кухне звякнула упавшая ложка, потом что-то более тяжёлое — кажется, мать запустила в стену скалкой. Или это был половник? Алиса давно перестала различать детали этих сражений.
Она сидела на кровати, поджав ноги и обхватив колени руками. В наушниках играла музыка — специально подобранный плейлист из низких женских голосов и минорных гитарных переборов. Звук был выкручен почти на максимум, но стены в этой старой квартире были слишком тонкими, а голоса — слишком пронзительными. Они просачивались сквозь бетон, сквозь музыку, сквозь вату в ушах, которой она пыталась заткнуть реальность.
— Ты думал, я не узнаю? — мать, кажется, разбила что-то стеклянное. Звон осыпался мелкими осколками по паркету. — Ты думал, я слепая? Думал, я не вижу, как ты на неё смотришь? На эту свою... модель!
— Не повышай голос, — отец говорил тихо, но это была тишина перед срывом, перед ураганом, который сметёт всё на своём пути. — Мы всё обсудим, когда успокоишься.
— Я спокойна! Я абсолютно спокойна! — голос матери сорвался на визг. — Просто скажи мне правду! Скажи, сколько это продолжается? Месяц? Год? Всё это время, пока я дома сидела, пока я...
Дальше Алиса не слушала. Она сняла наушники и уставилась в потолок. Там, на белой поверхности, расплывалось жёлтое пятно от старой люстры — соседи сверху когда-то затопили, и след так и остался, напоминанием о том, что всё в этом доме давно трещит по швам.
Правда. Какая ирония. Правду она узнала ещё год назад, случайно зайдя в спальню матери, когда та переписывалась с кем-то в телефоне, улыбаясь так, как не улыбалась отцу уже лет десять. Алиса тогда замерла в дверях, увидела на экране имя — Денис, помощник отца, вечно улыбчивый парень с масляными глазами, который приходил к ним домой, пил чай и называл Алису «умницей», — и быстро вышла, прикрыв дверь. Потом были встречи «подруг», задержки на работе, новые духи, которые пахли незнакомо и чуждо — сладкими цветами и чем-то тропическим, от чего щипало в носу. Алиса тогда ничего не сказала. Просто закрыла дверь и вернулась в свою комнату. Ей было шестнадцать, и она уже знала, что сказок не бывает.
А отец? Он вечно пропадал в своём ателье. Известный модельер, его имя — Лев Соколов — мелькало в глянцевых журналах, его одежду носили медийные лица с обложек. Для неё у него никогда не было времени. Ни на школьные концерты, где она читала стихи Ахматовой дрожащим голосом, ни на выпускной, где все девочки были с папами, а она стояла одна у стены, ни на разговоры по душам, когда хотелось просто выть от тоски. Он присылал подарки — дорогие, красивые, бесполезные. Платья, которые она никогда не наденет. Туфли, в которых невозможно ходить. Сумки, которые тяжелее её самой.
А квартира... Да, она была старой, в доме постройки пятидесятых годов, с высокими потолками и облупившейся лепниной. Но это был центр Москвы, Патриаршие пруды, место, где квадратный метр стоил бешеных денег. Отец купил эту квартиру двадцать лет назад, когда только начинал, и отказывался съезжать, несмотря на уговоры матери. «Здесь особая атмосфера, — говорил он. — Здесь жили великие люди. Здесь пишется». Мать мечтала о новостройке в Хамовниках, о ремонте в современном стиле, но отец упёрся. Так и жили в этой старой квартире со скрипучим паркетом, высокими окнами и видом на патриарший пруд, где плавали утки и гуляли собачники.
Алиса любила этот дом. Но сейчас он стал клеткой.
— Я уезжаю к маме! — донеслось из кухни. — Ты слышишь? К маме! И подам на развод!
Хлопнула дверь. Потом ещё одна — входная. Гулко, тяжело, как выстрел. Тишина, которая наступила после, была такой плотной, что можно было резать ножом.
Алиса посмотрела на стопку документов на старом письменном столе, доставшемся ей от бабушки. Заявление в университет. В другой город. В общежитие. Бланки заполнены аккуратным почерком, подписи собраны, печати поставлены, осталось только отправить по почте. Она уже давно решила: уедет. Чем дальше, тем лучше. Оставаться в Москве? Здесь всё будет напоминать о них, об этих стенах, о криках, о лжи.
Она выбрала Нижний Новгород — город на слиянии Оки и Волги, в четырёхстах километрах от Москвы. Достаточно далеко, чтобы начать новую жизнь, но не настолько, чтобы быть совсем отрезанной от мира. С древним кремлём, крутыми откосами и современными набережными, уходящими в воду стеклянными парапетами. Нижегородский государственный университет имени Лобачевского — один из лучших в стране, с сильной филологической школой и общежитием для иногородних. Новый лист. Чистый, белый, без пятен и ссадин.
В школе она училась хорошо — мать следила за этим с маниакальной дотошностью. Репетиторы по английскому и русскому, курсы по литературе, олимпиады, которые выматывали до дрожи в коленях. «Ты должна быть лучшей, — говорила мать, поправляя идеальный макияж перед зеркалом в прихожей. — Ты должна быть умнее, красивее, успешнее всех. У тебя должна быть жизнь, которой у меня не было». Алиса не понимала, какой жизни не хватало матери — у той было всё: муж-модельер с именем, квартира в центре Москвы, машина, шубы, отдых на Мальдивах. Но, видимо, не было главного — счастья. Или хотя бы покоя.
Она взяла телефон, открыла Инстаграм и зашла в сохранённое. Там было видео, которое она пересматривала уже раз двадцать, а может, и больше. Она сбилась со счёта после тридцатого просмотра.
Чёрный экран. Шум дождя, записанный так, что капли падают прямо на стекло, за которым она сидит. Руки в чёрных перчатках без пальцев на рукоятке мотоцикла. Пальцы длинные, с аккуратными костяшками, на одном — тонкое серебряное кольцо. Голос, читающий «Портрет Дориана Грея» на английском, с лёгкой хрипотцой, которая проходит сквозь всё тело, оставляя после себя мурашки.
«The books that the world calls immoral are books that show the world its own shame...»
Она не знала, как его зовут. Ник @RidingShadows. Комментаторы внизу называли его Нокс — кто-то расшифровал, что это от латинского noctis, ночь. Он не показывал лица, не говорил о себе, не отвечал на вопросы в директ. Просто раз в неделю выкладывал видео — мотоцикл, книги, дождь, голос. И каждый раз это было как глоток воздуха в душной комнате.
Кто он? Откуда? Почему читает именно эти книги — те, от которых у неё самой перехватывает дыхание? Почему его голос звучит так, будто он сидит рядом, в темноте, и шепчет прямо на ухо? Алиса не знала. Но когда в наушниках звучал этот низкий голос с хрипотцой, мир за дверью переставал существовать. Крики родителей стихали, одиночество отступало, страх превращался в тихую грусть. Нокс стал её спасательным кругом в океане, где она тонула.
— Алиса! — в комнату заглянул отец. Лицо у него было серое, осунувшееся, под глазами залегли тени, которых раньше не было. — Ты не спишь?
— Нет, — она быстро убрала телефон под подушку.
Он вошёл, сел на край кровати — матрас прогнулся под его весом, — провёл рукой по волосам, когда-то густым и тёмным, теперь заметно поредевшим и тронутым сединой на висках.
— Ты слышала?
— Стены тонкие.
Отец вздохнул, тяжело, с хрипом. Долго молчал, потом заговорил, глядя в пол:
— Я знаю, что меня почти не было. Работа, показы, командировки... Это неправильно. Я понимаю. И с матерью... В общем, неважно. — Он поднял глаза, и Алиса увидела в них что-то, чего не замечала раньше — растерянность. — Ты решила, куда будешь поступать?
— Да. В Нижний Новгород. В ННГУ. Там есть общежитие для иногородних.
Он кивнул, будто ожидал этого. Будто знал, что она сбежит при первой возможности.
— Я могу помочь. У меня есть связи, знакомые в приёмной комиссии. Могу устроить в хорошее место, оплатить отдельную комнату, чтобы ты ни в чём не нуждалась.
— Я уже выбрала, пап. Там нормально. Общежитие как общежитие.
— Но деньги? — он полез во внутренний карман пиджака, достал конверт, плотный, увесистый. — Я переведу тебе на карту. И одежду... Я буду присылать коллекции. У меня осенняя линия как раз выходит, там хорошие вещи. Ты же знаешь, у меня только качественные ткани, натуральные...
— Пап, — перебила Алиса тихо. — Спасибо. Правда. Если будут нужны деньги или помощь, я скажу.
Он облегчённо выдохнул, будто она сняла с его плеч тяжёлый груз.
— Я буду приезжать. Раз в месяц обещаю. Навещать тебя, проверять, как учёба. Мы будем чаще видеться, вот увидишь.
Алиса кивнула. Она не верила, но спорить не хотелось. Споры отнимали слишком много сил.
Мать объявилась через неделю. Собрала чемоданы — три огромных, из крокодиловой кожи, подарок отца на прошлый Новый год, — сказала, что уезжает в тёплые страны с человеком, который её ценит (помощник отца, кстати — молодой, амбициозный, с хорошей фигурой и пустыми глазами), и сунула Алисе сберкнижку с приличным балансом.
— Здесь на первое время. Я буду переводить каждый месяц, не волнуйся. Ты же у меня умница, самостоятельная. Справишься.
Она чмокнула дочь в щёку — сухие, холодные губы коснулись кожи на секунду — и упорхнула, оставив после себя шлейф новых духов и запах скандала, который уже выветривался из квартиры.
Алиса осталась одна в пустой квартире на Патриарших, где ещё пахло родителями — отцовским табаком и материнскими духами, — но самих родителей уже не было.
---
Нижний Новгород встретил её промозглым сентябрём и запахом большой воды. Волга дышала сыростью, ветер гнал по набережной рваные облака, а кремлёвские стены вздымались к небу красным кирпичом, хранящим память о веках. Четыреста километров от дома — достаточно, чтобы не ждать случайной встречи на улице, но не настолько далеко, чтобы чувствовать себя оторванной от мира.
Университетский кампус раскинулся в верхней части города — длинные корпуса из стекла и бетона, перемежающиеся старыми зданиями с колоннами и лепниной. Алиса тащила за собой огромный чемодан, набитый вещами отцовского производства — платья из натурального шёлка, брюки идеального кроя, свитера из тонкой шерсти, которые она вряд ли наденет в обычной студенческой жизни, но отказать ему не смогла. Он так старался загладить вину.
— Алиса! — визг сзади был таким пронзительным, что обернулись даже парни из очереди в общежитие, стоящие с рюкзаками и сумками.
К ней бежала растрёпанная блондинка с двумя неподъёмными баулами, которые она тащила волоком по мокрому асфальту.
— Катька? — Алиса выронила чемодан. — Ты что здесь делаешь?
— Поступаю, дура! — Катя Морозова налетела на неё, едва не сбив с ног, и сгребла в охапку. — Мы же договаривались! Помнишь, в одиннадцатом классе болтали, что хотели бы вместе свалить из Москвы? Ну вот я и свалила. На журфак поступила, представляешь? Проходной был бешеный, но я пролезла!
Алиса смотрела на подругу и не верила своим глазам. Катя училась с ней в параллельном классе, они дружили с восьмого — вместе списывали контрольные, вместе сбегали с последних уроков в парк, вместе мечтали о будущем, где не будет школьных драм, родительских скандалов и вечного чувства, что ты не на своём месте.
— А ты куда? — Катя наконец отпустила её и оглядела чемодан. — Ничего себе чемоданище! Ты что, переезжаешь навсегда? Там труп, что ли?
— На филфак, — улыбнулась Алиса, в который раз радуясь, что Катя умеет разрядить обстановку даже в самый хмурый день. — И да, похоже, что навсегда.
— Филфак? — Катя присвистнула. — Будешь книжки читать и умные слова говорить про нарративы и дискурсы? Ну-ну. Ладно, пошли вселяться, а то тут места не хватит, вон сколько народу.
---
В общежитии им повезло: комнаты оказались на одном этаже, в старом корпусе с высокими потолками и скрипучими полами. Катя заселилась в 417, Алиса — в 419. Запах здесь стоял специфический — смесь старой краски, тёплых батарей, капустного супа из столовой и ещё чего-то неуловимого, что бывает только в общагах: запах чужой жизни, молодости, свободы.
Соседку Алисы звали Лера Григорьева.
Лера была высокой, худой, с короткой стрижкой «под мальчика» и вечно воткнутыми в уши наушниками. Она училась на факультете иностранных языков, любила немецких экспрессионистов, Кафку и чёрный юмор. Из вещей у неё были только два чемодана — один с одеждой исключительно чёрного цвета, второй с книгами на немецком и английском.
Первые две недели они почти не разговаривали — Лера всё время пропадала в библиотеке, Алиса осваивалась, ходила на пары, пыталась запомнить, где какой корпус.
Но однажды вечером, когда за окном лил дождь (в этом городе он лил постоянно, казалось, сама погода решила, что здесь будет вечная осень), Лера вдруг сняла наушники и спросила:
— Слушай, у тебя есть зарядка для «самсунга»? Моя сдохла, а я без музыки как без рук.
— Есть, — Алиса протянула провод, перешагивая через стопку книг на полу.
Лера подключила телефон, села на кровать, поджав под себя длинные ноги, и уставилась на Алису немигающим взглядом.
— А ты чего всё время в наушниках сидишь? Тоже людей бесят?
— Типа того, — усмехнулась Алиса. — Родители достали.
— Мои тоже, — Лера кивнула с пониманием. — Только они в Самаре, так что теперь я тут, а они там. Идеально. Созваниваемся раз в неделю, делаем вид, что скучаем. — Она помолчала, потом добавила: — У тебя тоже развод?
— Почти, — Алиса пожала плечами. — Мать уехала с любовником в Таиланд. Отец в Москве, работает.
— Классика, — хмыкнула Лера. — Ладно, бывало и хуже. Чай будешь? У меня есть «Гринфилд» и печенье.
С этого и началась их дружба. Лера оказалась нормальной — не лезла в душу, не задавала лишних вопросов, не пыталась разобрать по косточкам её прошлое, но всегда была рядом, если надо. По вечерам они пили чай, слушали музыку (Лера ставила каких-то мрачных немцев с тягучими гитарами, Алиса включала свой плейлист), обсуждали книги и молчали — и это молчание было уютным, не тягостным, тем редким видом тишины, когда не нужно ничего говорить, чтобы быть понятой.
---
Катя, в отличие от Леры, была полной противоположностью. Живая, громкая, вечно в центре внимания, с вечно горящими глазами и неиссякаемой энергией. На журфаке она быстро стала своей — участвовала в капустниках, писала заметки в студенческую газету «УниверCity», флиртовала с преподавателями и уже через месяц знала по имени половину потока.
— Алиска, ну почему ты вечно в своей комнате сидишь? — возмущалась она, забегая к ней после пар, плюхаясь на кровать и разбрасывая вокруг себя сумки, тетради и энергию. — Пошли на тусовку! Там ребята с третьего курса будут, гитара, вино, истории всякие...
— Не хочу, — Алиса пожимала плечами, не отрываясь от книги.
— Вечно ты не хочешь! — Катя закатывала глаза с театральным вздохом. — Ладно, сиди тут со своими книжками. Но имей в виду: жизнь проходит мимо! Она не ждёт, пока ты дочитаешь главу!
Алиса не спорила. Пусть проходит. Ей и с книгами было хорошо. В них был порядок, логика, понятные чувства. В реальности всё было сложнее.
На филфаке она оказалась не одна. Группа собралась пёстрая, как лоскутное одеяло.
Стас Кораблёв — высокий, худой, в очках с толстыми линзами, которые делали его глаза огромными и немного безумными. Он цитировал Бродского на каждом шагу, собирал виниловые пластинки и носил с собой томик Мандельштама, потрёпанный до дыр.
Настя Смирнова — тихая девочка из маленького городка где-то под Кировом, писавшая странные стихи про море, которое никогда не видела, и одиночество, которое знала слишком хорошо. Она всегда сидела в углу аудитории и почти не разговаривала, но когда открывала рот — говорила такие вещи, что замолкали даже преподаватели.
Дима Ветров — весельчак с вечной улыбкой на круглом лице, который на первом же семинаре по древнерусской литературе заявил, что пошёл на филфак, потому что «сюда легче всего поступить, математику сдавать не надо». Преподавательница, пожилая профессорша с седым пучком, посмотрела на него так, что он на две недели притих.
Лена Щукина — девочка с двумя длинными косами, всегда сидевшая на первой парте. Она конспектировала каждое слово лектора, даже когда тот рассказывал анекдоты, и носила с собой пять ручек разного цвета. Говорили, что её мать — завуч в школе, и Лена тащила этот груз отличницы с детства.
Были и те, кого Алиса старалась избегать. Кристина Зайцева и Надя Круглова — парочка выпендрёжных девчонок с первого ряда, которые громко обсуждали бренды, парней и чью-то личную жизнь, пока профессор рассказывал о древнерусской литературе. И вечно недовольный Артём Соколов, который считал, что все вокруг идиоты, кроме него одного, и не упускал случая это продемонстрировать.
Но в целом — жить можно. Учёба шла ровно: четвёрки, иногда пятёрки, редко тройки, но не ниже. Алиса не рвалась в отличницы — у неё не было ни сил, ни желания соревноваться с Леной Щукиной за место под солнцем, — но и скатываться не позволяла. Дисциплина, привитая матерью в школе, работала до сих пор, как заведённый механизм.
---
В свободное время она читала. Много. Запоем. Классику, которую задавали по программе, и ту, что находила сама, роясь в библиотечных каталогах. Шарлотта Бронте, Эмили Бронте, Дафна Дюморье, Натаниэль Готорн, Эдгар По. Чем мрачнее, чем безнадёжнее, тем лучше.
А потом случилось то, что изменило её читательские предпочтения навсегда.
В одном из своих видео Нокс читал отрывок из книги, о которой Алиса никогда не слышала. Название мелькнуло в кадре — «Цветы на чердаке» Вирджинии Эндрюс. Голос Нокса звучал особенно низко, особенно проникновенно, когда он читал строки о запертых детях, о тёмных тайнах, о запретной любви, граничащей с безумием.
«Иногда прошлое возвращается, чтобы забрать то, что принадлежит ему по праву...»
Алиса тогда впервые задумалась: а что, если в книгах можно искать не только убежище, но и что-то другое? Что-то тёмное, опасное, от чего сердце бьётся быстрее не от страха, а от предвкушения?
Она нашла эту книгу. Прочла за ночь, не в силах оторваться. А потом принялась искать другие — те, что стояли на полке «дарк-романс», как называли этот жанр в интернете.
«Сладкое зло», «Пленённый», «Тёмные воды» — книги, где любовь была не нежной и светлой, а одержимой, пугающей, всепоглощающей. Где герои не спасали принцесс, а похищали их. Где чувства граничили с безумием, а счастье приходило только через боль.
Алиса провалилась в этот жанр с головой.
Она понимала, что это, наверное, неправильно. Что нормальные девчонки мечтают о принцах на белых конях, а не о мрачных мужчинах, от взгляда которых стынет кровь. Но когда она читала эти книги, когда представляла себя на месте героинь — тех, кого любят так сильно, что готовы уничтожить весь мир, — внутри что-то откликалось. Что-то, о чём она боялась говорить даже себе.
Может, потому что в реальности её никто не любил так сильно. Может, потому что родители разменивали её чувства на свои скандалы. Может, потому что она сама не знала, какой должна быть любовь — и тёмные романы давали ей ответ. Пугающий, неправильный, но ответ.
— Ты что читаешь? — Лера однажды заглянула в книгу, которую Алиса держала в руках. — «Король болот»? Это что за ужастик?
— Это не ужастик, — Алиса закрыла обложку. — Это... роман.
— Про что?
— Про девушку, которую похитил криминальный авторитет, и она влюбилась в него.
Лера присвистнула.
— Стокгольмский синдром какой-то. И тебе это нравится?
— Нравится, — тихо сказала Алиса.
Лера пожала плечами.
— Ну, каждой своё. Мне лично хватает ужасов в новостях, но если тебе заходит — читай.
Алиса читала. И чем больше читала, тем чаще ловила себя на мысли, что ищет в этих историях что-то знакомое. Что-то, что было в голосе Нокса. Тот же мрак, ту же глубину, ту же одержимость.
Она не знала, почему Нокс начал читать именно такие книги. Может, он тоже искал что-то в этой темноте? Может, он чувствовал то же, что и она?
---
Всё изменилось в один день. Обычный вторник середины ноября. Обычные пары. Обычный дождь за окном, который лил, не переставая, третьи сутки подряд.
Алиса сидела в столовой главного корпуса — огромном помещении с высокими окнами, выходящими в университетский дворик. За окнами хлестал дождь, стёкла запотели, и очертания деревьев расплывались серо-зелёной акварелью. В столовой пахло подгоревшими котлетами, разварным рисом и влажной одеждой. Гул голосов стоял такой, что приходилось напрягаться, чтобы услышать соседа.
Но Алиса никого не слышала. Она сидела за столиком у окна, подперев щёку рукой, и читала.
Книга называлась «Ангел во мраке» — малоизвестный дарк-роман американской писательницы, который она случайно нашла в букинистическом магазине на Большой Покровской. Потрёпанный томик с пожелтевшими страницами, пахнущий старой бумагой и пылью. История о девушке, которая влюбляется в таинственного незнакомца, скрывающего своё лицо, и о тёмных тайнах старого дома на побережье. Герой был именно таким, как она любила — мрачным, одержимым, опасным. Тем, от чьей любви хочется бежать и к чьим ногам хочется упасть одновременно.
Идеальное чтение для промозглого ноябрьского дня.
Она провалилась в историю с головой. Вот героиня идёт по тёмному коридору, вот слышит шаги за спиной, вот таинственный незнакомец снимает маску...
— Осторожно!
Крик донёсся откуда-то издалека, но Алиса не обратила внимания. Она как раз дочитывала сцену первого поцелуя — того самого, от которого у неё самой перехватило дыхание.
А в следующую секунду что-то тяжёлое врезалось в её столик.
Поднос — чужой, грязный, с остатками еды — с грохотом рухнул прямо на раскрытую книгу. Стакан с соком опрокинулся, и томатный сок — ярко-красный, густой, липкий — залил страницы, стол, джинсы Алисы, её свитер, её руки.
Книга захлюпала, впитывая в себя жидкость, как губка. Страницы мгновенно потемнели, покоробились, края начали сворачиваться. Слова, от которых у Алисы замирало сердце, поплыли красными разводами.
Алиса замерла. Смотрела, как гибнет книга, которую она искала полгода, и не могла пошевелиться. Внутри что-то оборвалось. Это была не просто книга. Это был кусочек её мира, её тёмного убежища, её тайной жизни.
— Чёрт, — раздалось сверху.
Она подняла глаза.
Над ней стоял парень. Высокий, очень высокий — даже стоя, она доставала бы ему максимум до плеча. Широкие плечи, обтянутые чёрной футболкой под расстёгнутой джинсовой курткой. Тёмные волосы, мокрые от дождя, падали на лоб, с них капала вода. И лицо — с чёткими, резкими чертами, тёмными глазами и наглой, совершенно неподобающей ситуации улыбкой, которая кривила уголки губ.
Рядом с ним топтались двое друзей — один лысоватый, в кожанке, второй с дурацкой ухмылкой и телефоном в руках, который он тут же убрал в карман.
— Ты... — голос Алисы сорвался. Она смотрела на книгу, на красное пятно, расползающееся по любимым страницам, на то, как корёжится переплёт. — Ты что наделал?!
— Я? — парень поднял брови, будто удивился. — Это ты сидишь, где попало. Расселась тут со своими книжками, а люди ходят.
— Люди смотрят, куда идут! — Алиса вскочила, и теперь они стояли друг напротив друга — она, маленькая, злая, с дрожащими губами, и он, огромный, наглый, с этой проклятой ухмылкой на лице.
Столовая затихла. Все обернулись.
— Руслан, — тихо сказал кто-то сзади. — Оставь девчонку.
Но Руслан — Алиса впервые слышала это имя, — даже не обернулся.
— Да ладно тебе, — протянул он, глядя на неё сверху вниз. — Книжка? — он кивнул на размокший томик. — Купишь новую. Вон их сколько.
— Эту уже не купить, — голос Алисы дрожал от злости. — Это букинистика. Её вообще не издают в России. Я полгода искала. Понимаешь ты хоть, что наделал?
— Ой, — он закатил глаза. — Прям трагедия. — Он покосился на обложку, пытаясь прочитать название, скрытое красными разводами. — Про что там хоть? Про любовь? Про вампиров? — Он усмехнулся. — Вся эта ваша чернуха про одержимость и безумную любовь — скукота смертная. В реальности всё по-другому.
Алиса вспыхнула так, что, кажется, щёки начали гореть огнём.
— Ты даже не читал! — выплюнула она. — Ты вообще хоть одну книгу в жизни открывал?
— Зачем? — он усмехнулся, и эта усмешка была хуже пощёчины. — У меня есть жизнь, чтобы её жить, а не читать про чужую. Тем более про всякую чушь, где бабы влюбляются в психопатов. Это же больные фантазии, а не любовь.
У Алисы перехватило дыхание от такой наглости. Он смеялся над тем, что было для неё важным. Над тем, что помогало ей жить. Над тем, в чём она находила отклик своей израненной душе.
Она сжала кулаки, вцепилась в мокрую книгу, чувствуя, как бумага расползается под пальцами.
— Ты... — начала она, но слова закончились.
— Рус, пошли, — один из друзей потянул его за рукав. — Замяли.
Руслан — так его звали, — ещё раз окинул Алису взглядом сверху вниз, хмыкнул и, не сказав больше ни слова, развернулся и пошёл к выходу. Его друзья потянулись следом.
Алиса стояла посреди столовой, вся в томатном соке, с убитой книгой в руках, и смотрела им вслед. Гул голосов вокруг возобновился — громче, чем раньше. Кто-то сочувственно качал головой, кто-то перешёптывался, кто-то уже смеялся.
— Ты как? — к ней подскочила Катя, которая, оказывается, сидела за соседним столиком. — Алиска, ты вся в соке! Пойдём, надо оттереть...
— Кто это? — спросила Алиса тихо, глядя на дверь, за которой скрылся Руслан.
Катя поморщилась.
— Это Руслан Горелов. С четвёртого курса, кажется. Или с третьего. — Она понизила голос. — Сын местного олигарха, отец у него строительный магнат, чуть ли не половину элитной недвижимости в городе построил. Деньжищ немерено. Тусуется всегда с компанией, мотоцикл у него, тачка крутая. Девки за ним табунами бегают, а он — ноль внимания. Вернее, внимания много, но такого... — она покрутила рукой в воздухе, — пафосного. Типичный плохиш из дешёвых сериалов. Только в сериалах они хотя бы к концу исправляются, а этот, говорят, просто козёл.
Алиса смотрела на дверь, за которой исчез этот наглый, самодовольный тип, и внутри у неё всё кипело.
Плохиш. Популярный. Богатый. С мотоциклом. И с полным отсутствием мозгов и воспитания.
— Алис, — Катя тронула её за плечо. — Ты чего?
— Ничего, — Алиса выдохнула. — Просто... я думала, такие только в книгах бывают. Эти «популярные плохиши», которые не читают книг и смотрят на всех свысока. Думала, это выдумка, клише. А оказывается, в реальности они ещё хуже. И никакой тёмной романтики в них нет — просто пустота.
Катя хмыкнула.
— Добро пожаловать в реальность, подруга. Здесь плохиши не романтичные, а просто козлы. И никакая любовь их не исправит.
Алиса кивнула, глядя на испорченную книгу. Страницы слиплись, краска поплыла, слова превратились в нечитаемые разводы.
Книга, которую она искала полгода, погибла.
И в тот момент Алиса ненавидела Руслана Горелова так сильно, как никого в своей жизни. Даже мать с её изменами, даже отца с его вечным отсутствием — их она хотя бы понимала. А этого — этого наглого, самодовольного типа, который даже не извинился, который смеялся над тем, что было для неё святым, — она просто ненавидела.
— Пойдём, — сказала она Кате. — Надо отмываться.
Она вышла из столовой, сжимая в руках мокрую, убитую книгу, и поклялась себе, что больше никогда в жизни не скажет этому Руслану ни слова.
Ну, или только те слова, которые можно писать на заборе.
---
Той ночью Алиса долго не могла уснуть. Лежала на кровати, смотрела в потолок и прокручивала в голове сцену в столовой. Его наглая ухмылка. Его снисходительный взгляд. Его слова про книги — «больные фантазии», «чушь». Как будто он вообще имел право судить.
— Ты чего не спишь? — сонно пробормотала Лера с соседней кровати.
— Да так, мысли.
— О том придурке? — Лера приподнялась на локте. — Катя рассказала. Козёл редкостный.
— Ага. Он сказал, что книги, которые я читаю — это больные фантазии.
Лера помолчала.
— Слушай, — сказала она наконец. — Есть люди, которые не понимают. Которые никогда не поймут, зачем нырять в чужую боль, в чужую тьму, в чужие чувства. Они живут мелко и плоско. Им не надо глубины. Это не делает их плохими, просто... другими. А твои книги — они твои. И если они тебе помогают, если они заставляют твоё сердце биться — плевать, что там думает какой-то Руслан.
Алиса кивнула. Лера была права. Как всегда.
— Забей, — добавила Лера. — Такие не меняются. Просто держись от него подальше.
Алиса кивнула, хотя в темноте Лера вряд ли увидела.
Держаться подальше. Легко сказать.
Она взяла телефон, открыла Инстаграм. Нокс сегодня ничего не выкладывал, но в сохранённых было старое видео — то, где он читал отрывок из дарк-романа, который она потом нашла и полюбила.
Она надела наушники, включила запись. Голос полился в уши — низкий, тёплый, с хрипотцой.
«Она думала, что нашла спасение. А нашла погибель. Но погибель эта была слаще любого спасения, потому что в ней была любовь. Безумная, неправильная, запретная — но настоящая...»
Алиса закрыла глаза.
Хоть один мужчина в этом мире понимает её.
Жаль только, что он существует только в телефоне.