2. Воспоминания

На листе, на белом плотном листе пергамента, по которому так легко скользит тонкое перо, выводя торопливые неровные буквы, оживает повесть о наивном, нескладном, смешном и грустном юноше. О юноше, который мечтал сиять подобно звезде на небосклоне, о юноше, который при всей своей внешней нелепости и хрупкости, внутри носил неугасимый, бушующий огонь. Огонь, который прожигал насквозь бедного юношу, а, не найдя выхода, выжигал, принося только боль, нестерпимую, неутолимую ничем боль. На испещрённых косыми буквами страницах, как живая, встаёт столица; встаёт, разворачивается, раскидывает плащ роскоши и лоска скверов и богатых дворцов, сверкает золотом и драгоценными камнями на шеях и руках дам, горит уличными фонарями, шумит торопливыми дилижансами, поёт на разные голоса в Королевском театре. Столица, подобно прекрасной даме, манит звонкими перстами, очаровывает блистательной улыбкой, околдовывает сладким шёпотом, и бедный пылкий юноша идёт за ней, желая прикоснуться к этим рукам, к этой улыбке, услышать ещё раз этот голос, он желает этого всем сердцем и не замечает, что за улыбкой скрывается циничный, полный презрения оскал, что изящные руки вовсе не манят, а отталкивают, а в шёпоте хрустят острые иглы насмешек. На них-то, на иглы, он и натыкается, они тончайшими жалами впиваются в сердце, пронзают насквозь, и сердце кровит, сердце кричит, истекает болью, агонизирует, желая теперь одного — взорваться, вспыхнуть ярче солнца, опалить землю неистовым светом на миг, на мгновение — и исчезнуть. Исчезнуть навсегда. Чтобы больше не болело, не мучило, не жгло. Никогда.

Больно. Больно это, когда вместо сердца в груди живёт звезда — большая, яркая, жаркая. Больно. Потому что тесно ей в этом маленьком, тщедушном теле, которое ни на что не способно, которое не может донести весь жар и красоту звёздного сияния и служит лишь темницей — крохотной, узкой, отвратительной темницей, которая держит, сдерживает, не даёт выйти, не даёт взойти, и звёздное сердце кружится огненным ураганом внутри, бьётся, колотится о стенки, врезается в клетку рёбер, сотрясая её в бессильной ярости, ищет выход, щёлочку, пусть самую маленькую, но щёлочку, чтобы хоть так прорваться наружу, хоть одиноким лучом, прожигающим чужие сердца, вжигая в них себя навеки, хоть сияющими каплями, что блестят в глазах и стекают по щекам.

Пусть хоть так. Главное — выйти.

Я выдыхаю и, откинувшись на спинку кресла, перечитываю последний абзац, пытаясь отстраниться, посмотреть на него свежим взглядом, услышать ритм слов, их мелодию и созвучие, почувствовать, чем отзываются в душе слова, звучат ли они тонкими струнами или же бьют барабанной дробью. Перечитываю несколько раз, прежде чем удовлетворённо кивнуть. И тут чувствую, как в щиколотку мне аккуратно тыкается что-то прохладное — это маленькая рыбка напоминает о приёме зелья. Благодарно улыбнувшись хвостатой помощнице, тянусь к кувшину, поднимаю его, ощущая непривычную лёгкость, и лью зелье в чашку.

Только оно не льётся, лишь одинокая капля, сползя по гладкой стенке сосуда, балансирует на грани несколько долгих секунд, а затем срывается вниз. Как зачарованный я смотрю на полёт этой рубиновой горошинки, вижу, как отражаются в ней мириадами звёзд точки-светильники, вижу, как отражается моё собственное лицо так чётко, что различаю даже растерянность на нём, а затем всё обрывается — сияющая капля растекается неровной кляксой на дне чашки и отчего-то теперь кажется не рубиновой, а кровавой, будто бы то был предсмертный полёт, превративший прекрасную каплю в уродливую кляксу.

Что за странные мысли приходят мне в голову? О чём я вообще думаю? И где зелье? Это что — всё?

Пальцы холодеют, деревенеют, и этими неуклюжими деревяшками я стискиваю точёный камень графина, трясу его изо всех сил, надеясь, что мне почудилось, показалось, что всё это ошибка, и зелье вот-вот польётся, и тут вспоминаю... Вспоминаю, как этими вот руками выливал последние капли в чашку, рассчитывая на то, что, увидев её, я вспомню, что зелье закончилось и не забуду, как в прошлый раз, сказать об этом Драктару. Только я не вспомнил, снова забыл. И Драктара нет рядом, чтобы обнаружить это, он уплыл по делам, а когда вернётся — я не знаю. Не знаю!

Со стуком опускаю бесполезный кувшин на стол и, сцепив пальцы, смотрю на одинокую каплю.

Это плохо. Это очень-очень плохо. Драктар говорил, что мне нельзя пропускать приём, потому что преображение может пойти не так, оно может сорваться, остановиться, или со мной и вовсе может случиться что-то ужасное. Драктар внимательно следил за тем, чтобы у меня всегда было зелье, так как же вышло, что сейчас...

Вскакиваю со стула, буквально отшвыриваю его и, обхватив себя руками, начинаю мерить шагами пещеру. Вода разлетается брызгами из-под ног, как и мысли, что разлетаются осколками в голове.

Что делать? Что мне делать? Я не знаю, где Драктар доставал зелье, он всегда приносил его с собой уже готовым. И я не знаю, где Драктар и когда он вернётся. А ещё я не могу никак с ним связаться, отправить письмо. До этого просто не было необходимости, Драктар приплывал всегда сам и всегда вовремя, поэтому я и не задумывался над тем, а как его искать в случае чего. Да и не было до сегодняшнего дня такого случая. Не было!

Пальцы судорожной хваткой стискивают плечи, впиваются в чешую, а по телу проходит мелкая, противная дрожь, и в животе скручивается тугим узлом боль, подсасывает, будто бы все силы из меня выкачивает. Ненавижу это состояние, оно вновь возвращает меня в прошлое, в школьные годы, в годы, которые я хочу забыть, как дурной, кошмарный сон, и я будто бы снова в классе, сижу за партой, вжимаюсь в неё и молюсь, чтобы меня не вызвали отвечать, но конечно же, все мои мольбы проходят мимо, и вызывают именно меня, и мир рушится, всё рушится, падает в закручивающийся спиралью желудок, принося новый приступ боли.

Ненавижу! Ненавижу это. Нужно успокоиться, школа давно закончилась, я вырос, я вообще больше никогда не увижу тех людей, не узнаю их, выкину из головы, как ненужный мусор. Выкинуть. Нужно выкинуть. Пусть они исчезнут, рассеются, растворятся туманной дымкой, унося с собой и это омерзительное, разъедающее нутро чувство, оно ядовитой слизью жжёт меня, прожигает насквозь, заставляет сжаться в комок беспомощности, согнуться пополам, сесть на корточки, окунуться в воду.

Вода! Это же ведь то, что мне нужно! Прохладная спокойная вода — моё спасение.

Резко сажусь, а затем опускаюсь на мягкий песок спиной, вытягиваю руки и ноги, и взбаламученная вода смыкается надо мной.

Страха нет. Его уже давно нет, я не помню, когда потерял его, когда перестал бояться погружений в воду. Теперь это приносит мне удовольствие и успокоение. Лежу, ощущая ласковую прохладу, ощущая, как где-то внутри, в пазухах носа что-то схлопывается, а на шее в это время открываются жабры — два ряда тонких полосок, оживающих в воде. Глоток нового воздуха расходится по телу освежающей волной, действительно принося с собой успокоение. Лежу, сквозь тонкий слой воды, как сквозь дрожащее стекло, рассматриваю свод пещеры, и отсюда кажется, что вовсе не пещера это, а дремучий лес, а над головой ночное небо с россыпью сверкающих звёзд. Это напоминает мне летнюю ночь, когда мы с Драктаром лежали вот так же на берегу моря, держались за руки и говорили, говорили, говорили... обо всём подряд: я рассказывал о себе, он — о себе, и каждый ловил в рассказе другого себя, своё одиночество, свои мысли, свои стремления и идеалы, ловил и удивлялся созвучию историй, созвучию душ. Драктар рассказывал, что всегда был изгоем из-за того, что родился с ногами, а не с рыбьим хвостом, как все. Это нисколько не мешало ему плавать, он был так же быстр и ловок, но остальные не желали его признавать за своего, чурались, издевались, даже нападали на него, и в конце концов, он не выдержал и уплыл из морского города, оставил его, поселился вдали ото всех и стал строить свой дворец. Весь его рассказ был пронизан струнами боли и отчаяния в попытке найти себя, найти своё место среди сородичей, получить одобрение, признание, любовь! Но тщетно, в ответ он неизменно получал лишь презрение и тычки. И как же мне было знакомо это, знакомо настолько, что сердце криком кричало, на части рвалось, потому что болью отзывалось в нём каждое слово, болью, пониманием, сочувствием. Кажется, именно тогда я в порыве сжал руку Драктара и запальчиво и искренне обругал всех его сородичей, обозвав их жалкими дураками, не понимающими, что потеряли прекрасного человека, кажется, тогда я впервые признался, что люблю его, люблю всем сердцем и никогда не покину его, всегда буду приходить к нему на берег моря, и кажется, тогда впервые прозвучала мысль о том, как было бы здорово нам вместе сбежать отовсюду, найти уголок в мире только для нас и поселиться там навсегда. Потом, спустя несколько лет, когда я уже окончательно отчаялся добиться чего-то, донести что-то людям, Драктар сказал, что придумал способ, как показать мне свой мир, и предложил уйти к нему. И я согласился, правда, к сожалению, не помню сам разговор, но зато прекрасно помню, как очнулся в этой пещере и как Драктар поведал мне всё заново, а потом... потом он был безумно ласковым и нежным, укладывая меня на постель, обнимал, целовал, шептал на ухо, что я самое дорогое ему существо, что он будет заботиться и любить меня. Не знаю, что он нашёл во мне, чем я привлёк его внимание, но он действительно любит меня и забота его не знает границ. Ласковый, надёжный, внимательный, Драктар всегда рядом, всегда поможет, выслушает, он неизменно следит за тем, чтобы у меня хватало бумаги для письма и чернил, приносит мне еду и даже сладости — знает о том, что я сладкоежка, вот и балует любимыми десертами, а иной раз чудными диковинами. После того раза, как я потерял память, Драктар тщательно следит за моим здоровьем, всегда спрашивает о самочувствии, утешает и подбадривает, когда я говорю, что снова ничего не вспомнил, и всегда, всегда приносит новое зелье. Только в этот раз забыл! Драктар забыл проверить, а я просто забыл, что оно закончилось.

Но ведь ещё ничего не случилось, правда? От одного пропущенного раза ничего плохого не будет, Драктар скоро вернётся, и тогда я ему скажу, а он приготовит новую порцию, и всё будет хорошо. Всё будет хорошо. Нужно только не думать об этом, заняться делом, вернуться к роману. Да, мне нужно вернуться к роману, продолжить писать, углубиться в работу — и тогда я позабуду обо всём, потеряю счёт времени, сам потеряюсь, уйдя с головой в сюжет и героев.

Чувствуя разгорающееся в груди тепло и нетерпеливый зуд в пальцах, я поднимаюсь с песчаного пола, улавливая, как перестраивается мой организм. Теперь для этого ему нужны доли секунды. Драктар говорит, что ещё немного — и я вообще перестану этот переход замечать, перестройка на другое дыхание будет проходить моментально и незаметно, я просто привыкну, как привык к наготе, к чешуе вместо ранимой кожи, а ведь помню стеснялся, просил у Драктара хоть какую-нибудь одежду прикрыться, но он только улыбался и обнимал меня, когда я заводил этот разговор. В конце концов, я понял, что одежда мокла бы и только стесняла движение, а потом... потом просто постепенно отвык от неё, всего лишь за месяц избавился от привычки, а раньше и представить себе такого не мог. Впрочем, раньше я не мог представить, что за месяц смогу написать столько книг. Это что-то нереальное, но иногда мне кажется, что время в этой пещере идёт медленнее, чем на берегу. Там оно бежало, буквально летело, иной раз я не успевал его ощутить, уловить, поймать момент, не мог понять, что происходит, мучительно хотел остановить бешенный бег, но лишь останавливался сам, и время хватало за шкирку и тащило по камням и грязи, немало не заботясь о моей сохранности, время уносилось всё дальше и дальше, утягивая и меня за собой, стирая в песок, в труху, в пыль, и я считал, что это правильно, что так и должно быть, ведь ничего другого не знал, и только очутившись здесь, я в полной мере прочувствовал, каким тягучим оно на самом деле может быть, каким спокойным и неподвижным, и уже не оно меня, а я гнал его, поторапливал, хватал за шкирку и тянул, пока не понял, не осознал, что не нужно гнать, не нужно тащить, а нужно успокоиться и получать от этого времени всё, что могу. Получать и давать.

Устроившись за письменным столом, я погружаюсь в работу: перечитываю последнюю страницу, ловлю ритм слов и ныряю в текст с головой будто в воду, вдыхаю полной грудью этот чуждый другим воздух акцентов и символов, пускаю по венам бурным током огонь эмоций, зажигаю в груди трепещущую звезду, и сам не замечаю, как рука летит по бумаге, оставляя чернильный след истории. Не отрываясь, не отвлекаясь ни на что, я льюсь красками оборотов на пергамент, переливаюсь и вспоминаю об окружающей реальности только тогда, когда что-то скользкое касается моей ноги.

Рыбка! Она напоминает мне о чём-то. Но мне некогда. Уйди, прошу.

Встряхиваю ногой, отгоняя назойливую мелочь, и пишу дальше.

Моему несчастному герою в череде бесконечных мытарств, унижений и лишений всё же улыбается удача — его замечают чуткие люди. Его повесть издают, его стихи идут в народ, его пьесы ставят в театре, он путешествует по свету, он знакомится с интересными людьми, он влюбляется и пишет, пишет, пишет...

Маленькая хвостатая бестолочь опять отвлекает меня, тюкая носом в лодыжку. Да чтоб тебя!

Взбрыкиваю ногой и грожу рыбке пальцем, чтобы больше не лезла, затем возвращаюсь к роману, вновь перечитываю страницу.

Герой влюбляется в актрису, в самое прекрасное существо, какое только можно вообразить: тонкий стан и лёгкая, грациозная походка притягивают взгляд и не отпускают уже никогда, полностью завладев сердцем героя, а сияющий лик и нежная улыбка дарят надежду, глупую маленькую надежду на то, что полюбят и его. Когда же это дивное создание начинает говорить, то кажется, что сами ангелы поют с небес. И зовут это божественное существо — Джин... Нет — Джейн...

Морщусь, как от боли.

Не то, опять не то. Почему же придумывание имён приносит столько боли? Будто бы не имена перебираю, а отточенным пером выцарапываю их у себя в голове, прямо в мозгу, и эти неровные корявые борозды кровоточат, тяжёлые багровые капли нарастают в углах, а затем срываются и падают, теряясь в темноте. Эта темнота поглощает и выцарапанное имя, если оно оказывается не тем, неверным. Так я не смог подобрать имя своему герою: всё, что я ни придумывал, исчезало в темноте. Вот и сейчас имя «Джейн» зарастает, а это значит, что я подобрал неправильное.

А какое же правильное?

Зажмуриваю глаза и, взяв мысленно перо, вывожу, вновь процарапывая темноту: Дженни.

И будто бы лучи солнца прорываются сквозь разрезы, высвечивая имя, выжигая его на глазах светом: Дженни!

Дженни! — звучит уже голосом в голове. Её голосом. Реальным голосом, не придуманным. Я слышал его, слышал на самом деле, как слышу сейчас плеск воды и стук собственного сердца, такое не придумать, не сочинить! А лицо. Это ангельское личико, светящееся улыбкой и добротой — я видел его много раз, я любовался им. Я! Я любовался! Не герой — я!

И всё, о чём только что писал, все эти сценарии и постановки, публикации и путешествия — всё это было моё? Всё происходило со мной? Меня заметили? Меня оценили?

Свет заливает глаза, а сквозь него живыми картинами проносится вся моя жизнь, вся моя утерянная жизнь.

Это именно я путешествовал по миру, именно мои спектакли ставили в театре, мои стихи разучивали и пели, а дети зачитывались моими сказками. Моими! Моё имя было на устах у многих...

Имя. Моё имя. Какое оно?

Кристалл?

Вслушиваюсь в его звучание, в те отголоски воспоминаний, что оно будоражит, но ничего, пусто.

Нет. Это не моё имя. У меня было другое.

Но почему тогда Драктар назвал мне именно его? Почему не сказал настоящее? И почему умолчал о признании, о том, что меня приняли, о том, что мне удалось пробиться и засиять звездой? Почему он молчал об этом? Почему он говорил, что я был несчастлив? А Дженни. Почему он не рассказал о ней, о моей любви к ней? Или я не всё вспомнил, и Драктар берёг меня, щадил моё сердце?

Что, господи, что произошло? И что мне теперь делать? Я не могу больше писать, не могу сидеть здесь. Столько непонятного, неясного. Мне нужны ответы. Но где их взять? Здесь только рыбы и я. Даже Драктара нет. Все, кто может мне ответить, все, кто может мне что-то рассказать, — там, за этой пещерой. Но как мне выйти? Как добраться?

Замираю.

Оказывается, я давно уже вскочил из-за стола и меряю пещеру шагами, распугав всех радужных рыбёшек. А сейчас я стою как раз у выхода из пещеры. Он там — под водой. Ещё ни разу за этот месяц я не выплывал отсюда, Драктар говорил, что выход тянется глубоким подводным тоннелем, и я ещё не готов к таким нагрузкам. Но я уже долго могу лежать в воде, я научился дышать через жабры, я выдержу! К тому же мне так нужны ответы, что если я хоть ещё один час проживу без них, то просто умру. Мне нужно знать! Мне нужно вспомнить!

Драктар рассказал мне далеко не всё.

Сжав кулаки, я медленно выдыхаю и начинаю спускаться по каменным ступеням вниз. Когда вода смыкается над головой, я опять ощущаю, как оживают жабры на шее, и продолжаю идти. Глаза постепенно привыкают к темноте, и вскоре я начинаю различать ступени и стенки туннеля такого широкого, что маленькие юркие рыбёшки плавают здесь целыми стайками.

А чем я хуже их?

Легко оттолкнувшись ногами от камня, я поднимаюсь к середине туннеля, вынудив стайку золотистых рыбок обогнуть меня как неожиданное препятствие. Проводив взглядом хвостатых красавиц, я развожу руки и отталкиваюсь уже от самой воды.

Какое необычное и восхитительное ощущение — чувствовать воду, её потоки, выбирать нужный и подстраиваться под него. Я не могу создать поток, не могу изменить его движение, как Драктар, но зато я чувствую его, как чувствую ритм собственных слов, я ловлю малейшее движение и буквально пропускаю через себя, я пускаю его по своим венам, по своим мышцам, сливаюсь, растворяюсь в потоке и лечу, плыву всё быстрее и быстрее, уже не замечая глубины, не замечая давления — только движение. Движение и цель — вперёд!